– Богиня приказывает. Юрук повинуется. – И хоть в голосе его слышался страх, но в то же время злобное недовольство.
– Отличный товарищ для ее новых игрушек, – пробормотал Дрейк. – Но если этот тип начнет веселиться, я тут же пристрелю его. – Он подбадривающе прижал к себе Руфь. – Веселей, Руфь. Не обращайте на него внимание. С этим–то мы справимся.
Норала взмахнула белой рукой. Юрук исчез в одном из завешенных выходов и почти тут же вернулся с большим подносом, полным фруктов, и густой белой жидкостью в фарфоровых чашках.
– Ешьте, – сказала Норала, когда узловатые руки поставили поднос у наших ног.
– Голодны? – спросил Дрейк. Руфь покачала головой.
– Схожу за нашими седельными мешками, – сказал Дрейк. – Будем пользоваться своими продуктами, пока их хватит. Не стал бы пробовать то, что принес этот парень Юрук – при всем уважении к добрым намерениям Норалы.
Он направился к выходу, евнух преградил ему путь.
– У нас с собой своя еда, – объяснил я Норале. – Он идет за ней.
Она равнодушно кивнула, хлопнула в ладоши. Юрук отступил, и Дрейк вышел.
– Я устала, – вздохнула Норала. – Путь был долгий. Надо освежиться…
Она протянула Юруку ногу. Тот встал на колени, развязал бирюзовые ремни, снял сандалии. Норала поднесла руки к груди.
Медленно скользнуло вниз ее одеяние, как будто не хотело расставаться с нею; с шорохом спустилось с ее высокой нежной груди, с изысканных круглых бедер и легло у ног, как опавшие лепестки цветка из бледно–янтарной пены. Из чашечки этого цветка поднималось сверкающее чудо ее тела, увенчанного облаком дивных волос.
Она была обнажена и в то же время одета в неземную чистоту, чистоту далеких спокойных звезд, вечного снега на высоких вершинах, прозрачного серебристого весеннего рассвета; тело ее излучало божественного очарование, от которого гасло пламя желания. Юная Иштар, девственная Изида, женщина – но без женской притягательности, словно изысканная живая статуя из слоновой кости и молочного жемчуга.
Она стояла, не обращая внимания на наши взгляды, отчужденная, далекая, как будто забывшая о нашем существовании. И это спокойное равнодушие, полное отсутствие того, что мы называем сознанием пола, еще яснее показало, какая огромная пропасть разделяет нас.
Она медленно подняла руки, сплела свои роскошные локоны в корону. Я видел, как вошел с седельным мешком Дрейк; увидел, как мешок выпал из его рук при виде этого поразительного зрелища; видел, как расширились его глаза, полные удивления и благоговейного восхищения.
Норала переступила через упавшие одежды и двинулась к дальней стене, Юрук последовал за ней. Он наклонился, поднял серебряный кувшин и начал осторожно лить на плечи женщины его содержимое. Снова и снова наклонялся он, наполняя сосуд из мелкого бассейна, из которого с журчанием вытекал чистый ручеек. Я восхищался мраморной гладкостью и тонкостью кожи Норалы, на которой ласковая вода оставляла крошечные серебристые брызги–жемчужинки. Евнух скользнул в сторону, достал из стенного шкафа белое полотенце, вытер Норалу, набросил ей на плечи синюю шелковую накидку.
Она вернулась к нам, склонилась к Руфи, которая сидела, держа на коленях голову брата.
Сделала движение, будто хотела привлечь девушку к себе, но увидела на лице Руфи нежелание. Какая–то тень промелькнула в ее широких загадочных глазах; с тем же выражением жалости, смешанным с любопытством, взглянула она на Вентнора.
– Выкупайтесь, – сказала она, указывая на бассейн. – И отдохните. Здесь вам не грозит опасность. А ты… – на мгновение рука ее замерла на голове девушке, – когда захочешь, я снова дам тебе мир.
Она раздвинула занавес и в сопровождении евнуха исчезла за ним.
13. ГОЛОС ИЗ ПУСТОТЫ
Мы беспомощно переглянулись. Потом Руфь покраснела, опустила голову: может, увидела выражение глаз Дрейка, может, из–за какой–то мысли; паутина ее волос скрыла ее лицо и бледное загорелое лицо Вентнора.
Неожиданно она вскочила на ноги.
– Уолтер! Дик! Что–то происходит с Мартином!
Мы мгновенно оказались рядом, склонились к Вентнору. Рот его открылся, медленно, медленно, с явным усилием. И сквозь почти неподвижные губы послышался голос, слабый, будто долетающий с бесконечно далекого расстояния, призрак голоса.
– Трудно… трудно! Так трудно! – жаловался этот шепот. – Не могу долго поддерживать связь… голосом.
– Глупо было стрелять. Простите… мог вызвать для всех большие неприятности… но сходил с ума от страха за Руфь… думал, стоит попытаться. Простите, я так обычно себя не веду…
Тонкая струйка звуков оборвалась. Я почувствовал, как наполняются слезами глаза; как это похоже на Вентнора ругать себя за кажущуюся глупость, просить прощения, признавать свою ошибку – точно так же, как не похоже безумное нападение на диск в его собственном храме, в окружении его собственных прислужников, на обычно хладнокровного Вентнора.
– Мартин, – сказал я, наклоняясь ближе, – все в порядке, дружище. Вас никто не винит. Попытайтесь успокоиться.
– Дорогой, – в голосе Руфи звучала нежность, – это я. Ты меня слышишь?
– Только искорка сознания в неподвижной пустоте, – снова послышался голос. – Живой и ужасно одинокий. Похоже на бесконечный космос – и в то же время в своем теле. Не могу ни видеть, ни слышать, ни ощущать – все закорочено, замкнуто, но каким–то непонятным способом узнаю вас, Руфь, Уолтер, Дрейк.
– Вижу без зрения… плыву в темноте, которая одновременно свет… черный свет… неописуемый. Соприкасаюсь с этими…
Снова затих его голос; вернулся, слова произносились не очень связно, в странном и беспокойном ритме, как вершины волн, соединенные только полосками пены… озвученные обрывки мыслей, созданные какими–то неведомыми способностями мозга, сложившиеся в невероятное сообщение.
– Групповое сознание… гигантское… действующее в нашей области… также в областях вибрации, энергии, силы… выше, ниже уровня, доступного человеку… воспринимающее… в его распоряжении известные нам силы… но в гораздо большем масштабе… управляющее неизвестными нам видами энергии… неведомыми нам чувствами… не могу понять их… невозможно передать… только редко сталкивается с известными нам… силами, чувствами… но даже тут сильно видоизмененные… металлические… кристаллические, магнитные, электрические… Неорганические… сознание в основе своей то же, что у нас… но фундаментально измененное средствами, при помощи которых проявляет себя… разница в теле… нашем… их…
– Сознание, подвижное… неумолимое, неуязвимое… все яснее… не могу увидеть ясно… – в голосе звучало отчаяние, он стал пронзительным. – Нет! Нет, о Боже! Нет!
Потом ясно и торжественно:
– И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле [66].
Молчание. Мы придвинулись, прислушиваясь; снова негромкий далекий голос… теперь он еще дальше. Что–то пропущено между текстом из «Бытия» и тем, что мы услышали дальше; что–то такое, о чем он хотел нас предупредить, но не смог выразить. Шепот оборвался на середине фразы:
– Не Иегова бог тех мириад миллионов, что в течение столетий и других столетий, до этого, находили на земле сад и могилу… и все эти бесчисленные боги и богини – лишь призрачные барьеры между человеком и теми вечными силами, которые, как инстинктивно знает человек, готовы его уничтожить. Уничтожить, как только уменьшится его бдительность, ослабнет сопротивление – вечный неумолимый закон, который безжалостно уничтожит человечество в тот же момент, как человечество с ним столкнется и обернет против себя его волю и силу…
Небольшая пауза; затем следующие фразы:
– Слабые, которые молятся о чуде, чтобы оно расчистило им дорогу; а расчистить может только их воля. Нищие, просящие милостыню у снов. Крикуны, возлагающие на богов свою ношу; но только эта ноша может дать им силу быть свободными и ничего не бояться, самим стать подобными богам среди звезд.
66
Библия. Книга «Бытие», 1:26