— Так недовольны вы вашим барином? — спросил я.
— Недовольны, — решительно отвечал мужик.
— Что ж — он притесняет вас, что ли?
— Замотал вовсе, заездил как есть.
— Как же так?
— Да вот как. Господь его знает, что за барин такой! Такого барина и старики не запомнят. И ведь не то, чтобы разорял крестьян; с оброчных даже оброку сбавил. А плохо приходится вот как, не приведи бог. Приехал он к нам прошлой осенью, под самый Спас, ночью приехал. На другое утро — где, солнышко еще только что выглянуло, а уж он вскочил, оделся духом да и побежал по дворам. Ведь он такой у нас проворный; прыток больно; словно лихорадка его колотит. Вот и пошел он по дворам. «Хозяина, — говорит, — сюда со всей семьей!» А сам по самой середине избы стоит, не шевельнется и книжечку в руках держит, так и озирается, словно ястреб. Глаза-то у него такие славные, светлые. Вот и спрашивает у хозяина: «Как тебя зовут? Сколько тебе лет?» Ну, мужик, разумеется, отвечает, а он записывает. «А жену зовут как? Детей? Сколько лошадей? овец? свиней? поросят? кур, гусей? Телег? А плугов, борон? овса собрано? ржи? муки? — Квасу мне подай отведать! Хомуты мне покажи! А сапоги есть? Горшков сколько? мисок? ложек? Тулупов сколько, рубашек?» Ей-богу, и про рубашки спрашивал! И всё записывает, словно на допросе. — Чем, говорит, ты промышляешь? В город ездишь? Часто? А именно, сколько раз в месяц? А вино любишь пить? Жену бьешь? Детей бьешь тоже? К чему тебе сердце лежит?.. Да, ей-богу же, спрашивал, — прибавил мужик, в ответ на мою невольную улыбку… — И все дворы обошел как есть. Тита старосту совсем истомил, даже в ноги ему Тит повалился — говорит: «Батюшка, пощади, — уж коли чем перед тобою виноват, лучше высечь прикажи». На другой день опять до зари поднялся и всех как есть крестьян на сходку собрать приказал. Вот мы и пришли. К нему на двор. Он вышел к нам на крыльцо, поздоровался и начал говорить. Уж говорил он, говорил, говорил. Что за диво — не возьмем мы его в толк, а кажется, по-русски говорит. Всё, говорит, у вас не так, неладно, я, мол, говорит, вас иначе поведу, впрочем, я не хочу вас принуждать — а вы, говорит, у меня… А тяглости все сполнять должны; как будете сполнять, хорошо; а не будете сполнять — я ни на что не погляжу. А что сполнять — бог его знает.
Ну, говорит, вы теперь поняли меня. Ступайте по дворам. А дело у меня с завтрашнего дня начнется. Вот мы и пошли. Пошли мы… Дошли до села. Поглядели друг на друга, поглядели друг на друга — да побрели по дворам.
Русский немец[55]
Однажды я вслед за моей собакой вышел в гречишный клин, нисколько мне не принадлежащий. В любезном нашем отечестве всякий волен стрелять где хочет, на своей земле и на соседской. Кроме немногих старых и сварливых баб да усовершенствованных помещиков на английский лад, никто и не думает запрещать чужим охотиться в своих владеньях. Не успел я ступить несколько шагов, как услышал позади себя громкие крики. Мне никак в голову не могло прийти, что кричат-то собственно на меня, и я преспокойно продолжал со всею тщательностью добросовестного охотника прохаживаться взад и вперед по полю, пока наконец явственно не расслышал слов: «Да что же это вы, барин, гречиху-то топчете?.. Нельзя, не приказано». Я обернулся и увидал мужика в армяке, с необыкновенно живописной и волнистой бородой. Он шел прямо на меня и сильно размахивал руками. Я остановился. «Не след вам ходить по гречихе. А вот я, постойте, вас к бурмистру сведу, за это штраф положен и приказ на то есть», — говорил на ходу мужик, потряхивая головой. Наконец он подошел ко мне. Я извинился. Он поворчал. Но запрещение ход<ить> по гре<чихе> показалось мне до того странн<ым> у нас в благодатной России, да еще в степной губернии, что я не мог не спросить мужика: кто ему дал такой приказ? «Кто? — возразил с неудовольствием мужик. — Кто? Сам барин». — «А кто ваш барин?» Мужик помолчал и осунул кушак… «Макарат Иваныч Швохтель». — «Как?» — Мужик повторил имя своего барина. «А что, — прибавил он, — табачком не маракуете?» — «Нет, не маракую, а вот возьми на табак». Мужик поблагодарил, снял шапку и повеселел. «Так запрещено?» — спросил я его. — «Запрещено», — возразил он, улыбаясь, как человек, который хотя и исполняет приказ своего начальника, но сам, однако, чувствует, что приказ-то в сущности пустой. «Оно, конечно, — продолжал он, — гречиха не горох; что к ней приставлять сторожа-то — сырую-то ее кто же станет есть… Да у нас уж барин такой… На наперстке, прости господи, рожь молотит…»
На этой же неделе довелось мне познакомиться именно с этим барином. Г-н Леберехт Фохтлендер родился, по слухам, в славном <?> немецком городке Гуцбахе, на 25 году поступил на российскую службу, состоял в разных должностях 32 года с половиной и вышел в отставку с чином надворного советника и орденом святой Анны. На сороковом году женился. Роста он был небольшого, худощав; носил коричневый фрак старого покроя, серые узенькие брюки, серебряные часы на голубом бисерном шнурке, высокий белый галстух и брыжжи до ушей. Он держался очень прямо, ходил чопорно, изредка поворачивая небольшую головку. Лицо у него было маленькое и гладенькое, глаза голубые, носик острый, бакенбарды полукруглые, лоб, покрытый тонкими морщинами, губки сжатые, — <Не закончено.>
Приложения
I. Программы «Записок охотника»
В черновых автографах некоторых рассказов «Записок охотника», хранящихся в Государственной публичной библиотеке им. M. E. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, содержится, преимущественно на полях, ряд записей Тургенева, относящихся к составу этого цикла в его журнальной публикации, к названиям отдельных рассказов и срокам представления их в «Современник», к заглавиям и составу отдельного издания произведения. В собрания сочинений писателя эти записи до издания ПСС и П не включались, хотя давно уже признано важное значение их для воссоздания конкретной истории сложения цикла, в частности для определения времени возникновения замыслов отдельных рассказов и работы Тургенева над ними. Из посвященных изучению записей работ наиболее значительно исследование М. К. Клемана «Программы „Записок охотника“» (Ученые записки Ленинградского государственного университета, № 76, серия филологических наук, вып. 11, 1941, стр. 88-126; ниже при ссылках: Клеман, Программы). Бо́льшая часть записей содержит ряд внесенных в первоначальный текст наслоений, последовательность которых определить иногда весьма затруднительно. Нелегко также установить время возникновения некоторых записей и их позднейших изменений. Предлагаемые ниже датировки имеют поэтому в ряде случаев гипотетический характер. Дополнительные данные о некоторых записях содержатся в комментариях к материалам, публикуемым в Приложении II.
Предложенный М. К. Клеманом термин «программы», а также нумерация программ (I–X) укрепились в исследовательской литературе о «Записках охотника». Во избежание неудобств и недоразумений мы также пользуемся здесь этим условным термином и этой нумерацией. Три дополнительные записи, хотя и учтенные в публикации М. К. Клемана, но не получившие в ней самостоятельного места, нумеруются, по их положению в рукописях, основною порядковой цифрой с добавлением литеры «а». Это «программы» IVa, VIIIa и IXa.
Программы публикуются в хронологическом порядке. Сначала печатается текст первоначального слоя записи. Ниже, под чертой, приводятся или указываются последующие изменения, внесенные Тургеневым в первоначальную запись, после чего следуют комментарии. Обозначения Тургенева «в 1-й», «в 5-й» и т. п. имеют в виду номера «Современника» за соответствующий год. Все датировки даются по старому стилю.
<I>
1847
1. Х<орь> и К<алиныч> в 1-й
2. Е<рмолай> и М<ельничиха> } в 5-й
55
Начало другой (ранней) редакции.