Если бы Донована полоснули палашом, удар едва ли получился бы более разящим: на какой-то момент ему показалось, что ревность и ярость задушат его. Он уже был готов отдать приказ об аресте Эндрю, и теперь еще больше утвердился в своем намерении. Англичанин мог оказаться кем угодно, но одно Донован знал точно: он не из тех, кто повинуется приказам, а из тех, кто их отдает.
— Тебя он больше не должен интересовать. Он у меня на службе, и тебе нечего беспокоиться. Я прослежу, чтобы с ним обращались так, как он того заслуживает.
— Благодарю, милорд.
Донован понял, что Кэтрин собирается держаться ним как можно церемоннее, избегая называть его по имени. Его невесте приятно было услышать о здравии Эндрю, но благополучие жениха ее, очевидно, нимало не интересовало.
— Не стоит благодарностей. К вам на службу англичанин не вернется и останется при мне.
— Но почему? — подняла брови Кэтрин.
Бедняжка Энн после ее замужества оставалась совсем одна, а теперь ее лишали еще и защиты Эндрю.
— Почему он тебя так интересует, Кэтрин?
В голосе Донована зазвучало подозрение; еще одно неловкое слово, и на голову Эндрю мог обрушиться его гнев. Мысль о том, что причина раздражения Мак-Адама — ревность, доставила Кэтрин немалое удовольствие, но нельзя было навредить Эндрю, а тем самым и Энн.
— Эрик всецело полагался на него, и мы ему многим обязаны. Поэтому я рада, что с ним все в порядке.
— И только этим объясняется твой интерес к нему?
— Разумеется. А что тебя удивляет?
Мак-Адам прекратил пикировку:
— К сожалению, меня зовет долг. Вновь мы встретимся только в день свадьбы. Да, совсем забыл сказать тебе комплимент: часовня и большой зал изумительно подготовлены.
— Благодарю, милорд. Он хотел сказать еще что-то, сломить ледяную стену отчуждения между ними, но промолчал. Скоро поле боя окажется за ним. Не сказав ни слова, он развернулся и вышел.
Кэтрин посмотрела ему вслед. Ни слова приветствия при встрече с ней, ни проблеска нежности. Ничего.
— Варвар, — пробормотала она, стараясь удержать подкатывающиеся к глазам слезы.
Никогда она не заплачет из-за этого мужлана с каменным сердцем.
В день свадьбы Кэтрин проснулась в несусветную рань. Она лежала в кровати, слушала тишину и смотрела, как темнота за окнами сменяется первыми проблесками рассвета. Через несколько часов она и Донован будут обвенчаны. Девушке невыносимо захотелось остановить время. Она мысленно перебрала, не забыла ли чего для праздничного пира, и не могла не улыбнуться при мысли, как вытянется лицо Донована, когда он увидит счет на тысячи фунтов. Она намеревалась продемонстрировать королю и Мак-Адаму, что Мак-Леоды умеют гулять по-королевски: триста четвертей пшеницы для выпечки самого лучшего белого хлеба, триста бочонков эля из замковой пивоварни, сто бочонков вина, сто быков, шесть вепрей, тысяча овец, три сотни молочных поросят и телят, четыреста жареных лебедей, две тысячи гусей, тысяча каплунов. В добавок к этому зажаренные целиком олени, полторы тысячи пирогов с олениной, рыбой и устрицами; полторы тысячи тарелок студня, пироги со сладкой начинкой, горячие и холодные кремы, лакомства из сахара и вафли. Другие затраты были тоже немалые: Кэтрин вспомнила про свечи из чистого воска в часовне, фонтаны во дворе, брызжущие вином. Кое-что должно было перепасть горожанам и окрестным крестьянам. Когда счет из Эдинбурга придет, Донован будет вне себя: один ее костюм обошелся в две тысячи фунтов. Но ее мысли перебила пришедшая будить ее служанка.
— Я уже проснулась. Который час?
— Около восьми, сударыня. Ванна для купания готова.
Кэтрин выбралась из постели и опустилась в теплую, благоуханную воду, потом вылезла из лохани и дала себя вытереть. На нее надели атласную нижнюю юбку и блузку, обе — белого цвета. Служанки расчесали ей волосы, блестевшие и переливавшиеся не хуже атласа; они свободно ниспадали на плечи. Затем служанки обрызгали Кэтрин духами, она встала, и на нее через голову надели платье. Оно было из белого бархата и оторочено белым горностаем; длинное, идеально сидящее на невесте, оно ниспадало на пол мягкими складками. Рукава тоже были длинными, слегка прикрывающими ладонь, вырез — квадратным, и в глубоком проеме груди изящно поблескивал золотой кулон, украшенный жемчужинами. Кэтрин только в этот момент осознала, что с прошлым окончательно и бесповоротно покончено, начинается новая жизнь; словно во сне, она медленно сошла по лестнице в сопровождении служанок, несущих за нею длинный шлейф.
В старинной часовне царила тишина. Свет солнца, просочившийся через витражи, смешивался с блеском свечей. У алтаря ее уже ждал Донован. Он, поклявшийся всю жизнь оставаться холостяком, в освещенной дрожащим светом часовне дожидался прихода женщины, которая не желала видеть его своим мужем. Повернув голову, он увидел приближающуюся Кэтрин, и вдруг ему показалось, что кто-то навалил камень ему на сердце, которое забилось часто и напряженно. Кэтрин была настолько красива, что Донован с трудом мог поверить, что это его невеста.
Он взял ее руку в свою, ощутив прохладу девичьей кожи, и, взглянув ей в глаза, понял — она его не боится. Ему было приятно это открытие: в конце концов, он желал видеть перед собой невесту, а не запуганную до полусмерти наложницу.
Венчание заняло немного времени: священник благословил их, Кэтрин медленно повернулась к мужу, и он, обняв ее, нежно поцеловал. Затем Донован чуть отстранил девушку, и Кэтрин подняла на него глаза; его надменность куда-то пропала, глаза смотрели внимательно и серьезно. Улыбнувшись, Донован взял жену за руку и повел из часовни — на пир.
В центре зала на возвышении стоял огромный стол, накрытый белой, ниспадающей до пола скатертью. Кэтрин и Донован заняли свои места, и гости подняли бокалы за здоровье и счастье новобрачных. Торжество, приготовленное Кэтрин, приятно изумило короля и Мэгги, а Донован ощутил гордость за жену. Для короля и Мэгги был предусмотрен отдельный стол, и хотя первые кубки полагались Доновану и Кэтрин, она, наполнив их вином, передала чаши Якову и его пассии, которые осушили их за здоровье молодых; ощущение всеобщего празднества наполнило зал.
Донован взглянул на стол, где нежная белая ручка новобрачной легла на скатерть рядом с его, загорелой и огрубевшей, и накрыл ее ладонь своею; Кэтрин вздрогнула и повернула к нему свое лицо. Глаза ее расширились, она улыбнулась Доновану, и он ответил улыбкой. С неожиданной ясностью он осознал, что его ждет еще множество сюрпризов — приятных и, может быть, далеко не приятных. Кэтрин вовсе не капитулировала; просто она оставила те оборонительные рубежи, защищать которые не оставалось никакой возможности. Итак, она начала с ним сражение и проиграла. Сегодня она становится его собственностью, а вечером… Девушка на минуту прикрыла глаза и судорожно сглотнула, затем незаметно взглянула на Мак-Адама. Тот сидел, откинувшись в кресле, и она поняла, что он за ней следит и читает каждую ее мысль. Кэтрин залилась краской…
Начались танцы, и празднество приобрело еще более неистовый характер. Вино текло рекой, и Кэтрин тоже потянулась к своей чаше, но рука Донована легла на ее ладонь.
— Не сейчас, миледи, — сказал Мак-Адам мягко. Он отбросил прядь волос со щеки жены, коснувшись своими сильными пальцами ее нежной кожи. — Или вам не терпится напиться, как неопытной девочке?
Кэтрин окаменела. Времени не оставалось. Игра окончена. Выхода не было, бежать было некуда. Руки у нее вспотели, голова начала кружиться.
Донован безжалостно сказал:
— Нам пора.
— Пожалуйста… Еще немного посидим…
— Нет. Даю тебе на приготовления час. Этого будет вполне достаточно.
— Хорошо, милорд, — сказала Кэтрин еле слышно.
Они встали со своих мест, и король в последний раз поднял чашу за счастье новобрачных. Затем Кэтрин под приветственные крики гостей покинула пиршественный зал.
Донован смотрел, как молодая жена уходит через арочный проход. Расслабляясь, он откинулся в кресле, удерживая свое воображение от искушения представить ее приготовления. Ему стало почти смешно, когда он обнаружил, что руки у него трясутся, и он потянулся за кубком вина. Ни в коем случае нельзя было давать Кэтрин понять, что она производит на него такое впечатление.