Накормив этих людей, я попыталась дать пищу и их душам, обучая самых молодых и смышленых в школах и мастерских. Не могу и счесть, скольких детишек из нищих семей или круглых сиротя подобрала в те годы и воспитала на свои деньги. И в Версале и в Ментеноне при мне всегда жили четверо-пятеро детей самых разных сословий и шесть-семь собак; дети смеялись и кричали, собаки лаяли, стулья падали с грохотом, и в этом адском шуме я ухитрялась писать письма, молиться или проверять счета; неудивительно, что в ту пору мигрень была моей частой гостьей. Но зато я обрела весьма редкий талант к воспитанию и маленьких крестьян и детей Короля. Мои принцы, когда их оставляли моему попечению, а их мать не вмешивалась в наши дела, также ежедневно радовали меня и послушанием и замечательными успехами в развитии.
В отличие от большинства педагогов, неуклонно применявших суровые законы воспитания и к Дофину, и к маленьким д'Эдикурам, и к детям буржуа, я взяла себе за правило не иметь никаких правил, а развивать каждого ребенка сообразно с его наклонностями, не подавляя природных качеств. Так, я не стала мучить моего маленького герцога латинскими глаголами, но постаралась воспитать в нем способность к рассуждению и привить любовь к книгам; вместе с тем, я хотела внушить ему чувство самоуважения, гораздо более важное, чем знание греческих глаголов.
Кроме того, я была против суровости в воспитании: нет ничего хуже принуждения. Детям нужны во время учения и перемены, и забавы, и смех. Мои уроки все время перемежались игрою в карты и кости, посещениями зверинца или прогулками в саду.
Я держалась лишь двух принципов, обязательных в воспитании: мягкости в обращении с детьми и разумной середины во всем.
Я полагаю, что с семилетним ребенком можно говорить так же серьезно, как со взрослым человеком. Он должен понимать, почему ему отказывают в том-то и том-то; он должен быть уверен, что непременно получит обещанное, будь то награда или наказание, и лишь истощив все разумные доводы, воспитатель может перейти к строгости.
Все эти методы, почерпнутые мною из практики, неизменно приводили к удачам в воспитании моего «любимца». Я всего могла добиться от него с помощью разумных объяснений, хороших примеров и умеренности, и он много раз на дню доказывал мне, что достоин своего отца, своей матери и развит не по возрасту.
Я так же успешно воспитывала и маленькую Мадемуазель де Тур, обладавшую мягким, добродушным характером своего отца и весьма охотно учившуюся всему новому. Она обожала герцога дю Мена, и он нежно любил ее, — быть может, гораздо больше, чем ее старшую сестру, Мадемуазель де Нант, которая унаследовала от матери ее красоту и ум, но отличалась строптивым характером, который мешал привязаться к ней всею душой.
Что же до малютки Сезара, то бедный ребенок занемог еще во время моего пребывания в Бареже и с тех пор не оправился до самой своей кончины; его непрестанно мучила лихорадка, день и ночь сотрясал сильный кашель, он был так слаб, что не переносил дневного света; таким образом, за все время, что он болел, а именно, с трех до одиннадцати лет, когда смерть унесла его, я смогла лишь слегка научить его читать, а воспитание мое ограничивалось лишь утешениями да сладостями, отвлекавшими его от страданий.
Двоих последних детей маркизы, Мадемуазель де Блуа и графа Тулузского, мне не отдали; к моменту их рождения Король пожелал, чтобы я больше занималась своим здоровьем и, кроме того, имел на мой счет другие планы; примерно в то же время госпожа де Монтеспан лишилась большинства своих придворных обязанностей и смогла безраздельно отдаться воспитанию младших детей; в результате этого странного поворота событий она считалась теперь при Дворе всего лишь гувернанткою Мадемуазель де Блуа…
В 1676 году она все еще чувствовала себя достаточно любимою, чтобы пускаться на скандалы и всякие экстравагантные выходки. Она потребовала три корабля для своих торговых операций в морях Леванта[63]; суда были построены и снаряжены за счет казны. Она захотела иметь двух медведей, которые могли бы свободно бродить по комнатам и в садах, и получила их; как-то ночью звери пробрались в салоны Версаля и разодрали множество ценных гобеленов. Она добилась разрешения делать крупные ставки при Дворе, обязав Короля выплачивать ее проигрыши, и теперь в «фараоне», «хоке» и «бассете» каждодневно разыгрывалось более миллиона франков; на Рождество она проиграла таким образом 700 000 экю, затем поставила на три карты 1 500 000 ливров и отыгралась; три месяца спустя она в один час потеряла 400 000 пистолей. Очень скоро Двор, ее стараниями, превратился в карточный притон, но Король не осмеливался перечить и безропотно платил по всем счетам.
Однако весною 1676 года ее могуществу был нанесен новый удар. Король, взволнованный подготовкою церковного юбилея[64], решил, что он и его любовница должны показать пример раскаяния и расстаться; без сомнения, он хотел этого вполне искренне. Госпожа де Монтеспан удалилась в свой дом в Вожираре, стала посещать церковь, поститься, молиться, каяться в грехах и, для полного очищения, уехала на Бурбонские воды; со своей стороны, Король также вел себя как самый добрый христианин. По окончании юбилея встал, однако, вопрос о возвращении госпожи де Монтеспан ко Двору. «Почему бы ей и не вернуться? — говорили ее родные и друзья, даже самые благочестивые. — Маркиза, по своей знатности и должности, имеет право жить при Дворе; она может вести себя по-христиански что здесь, что в любом другом месте». Господин Боссюэ после долгих колебаний осмелился заявить Королю, что «ни один монарх не может быть уверен в безопасности мятежной крепости, если подстрекатель бунта живет в означенном месте», но и он в конце концов согласился на ее возвращение. Оставалось разрешить последнюю трудность — процедуру встречи. «Как же это госпожа де Монтеспан предстанет перед Королем без предупреждения? — рассуждали люди. — Им бы следовало вначале увидеться наедине, дабы на публике избежать промахов, на какие может толкнуть их неожиданность». В результате было решено, что Король сам навестит госпожу де Монтеспан, но, чтобы не давать повода к злословию, встретится с нею в присутствии нескольких приглашенных респектабельных дам.
Итак, Король явился к госпоже де Монтеспан на этом условии, но скоро забылся и увлек ее в нишу окна, где они долго беседовали шепотом и плакали, говоря друг другу все, что говорится в подобных случаях; затем, учтиво поклонясь присутствующим, удалились в соседнюю комнату, после чего на свет появились, как я уже писала, Мадемуазель де Блуа, а через год граф Тулузский. Мне кажется, следы этого поединка страсти с богобоязнью запечатлелись и в характере, и в чертах, и во всем облике будущей герцогини Орлеанской[65].
После примирения взаимная склонность любовников выглядела весьма прочной; в течение нескольких дней они не спускали друг с друга глаз, и я уж было решила, что самое для меня разумное — готовиться к бегству в Ментенон, если я не хочу в один прекрасный день идти побежденной за колесницею Триумфаторши. Но очарование длилось недолго: с одной стороны, ему мешало утомление долгой связью, с другой — уж вовсе неприличная ревность маркизы, ее гнев и скандалы. Король делал вполне достаточно, чтобы рассердить Королеву, кюре и весь свет, но слишком мало — по мнению фаворитки, — чтобы угодить ей самой; раздраженный рассудок и множество затеянных ею интриг привели ее к тому, что она начала делать промахи, всерьез ей вредившие.
Так, например, желая насолить госпоже де Субиз, возвышения которой — кстати, совершенно напрасно, — маркиза очень боялась, она решила использовать мадемуазель де Людр, давно уж всеми позабытую, и совершила тяжкую ошибку: если два года назад Двор верил в то, что Король увлекся канониссою, тогда как она служила лишь прикрытием других связей, то на сей раз монарх, заботами госпожи де Монтеспан, влюбился на самом деле. Эта страсть владела им с осени 1676 года до конца 1677.
63
Левант — Восточное побережье Испании, где традиционно было развито сельское хозяйство, дававшее множество продуктов на экспорт.
64
Церковный юбилей — религиозная церемония, во время которой можно было получить полное отпущение всех грехов. В старину устраивался один раз в столетие, в XVII веке — раз в 10 или 20 лет.
65
Мадемуазель де Блуа вышла замуж за герцога Орлеанского, будущего регента при малолетнем Людовике XV.