Александр Петрович умел читать на разные голоса. Если речь шла о дьячке, то голос Александра Петровича был тоненький и хворый. Если же говорил фельдшер, то голос вдруг менялся на грубый, трескучий.
«Вот так бы выучиться читать, — думал Мишка, — да добыть бы эту книжку — бабы все животы надорвали бы от смеха…»
Уроков на праздники Александр Петрович не задавал. Только четвероклассникам сказал, чтобы они описали, как провели праздник. И наметку дал: куда ходили, что ели, в какие игры играли, может быть ездили куда в гости или к ним кто-либо приезжал, о чем говорили взрослые…
Писать надо недлинными фразами, например: «Я катался с горы на салазках» и точка. «У нас были тот-то и тот-то» — и снова точка.
— А кто лучше всех напишет, тому я подарю вот эту книжечку, — сказал Александр Петрович, высоко подняв небольшую книжечку в голубенькой обложке, которую только что читал и на которой вверху крупными буквами было оттиснуто «А. П. Чехов», а пониже и помельче — «Рассказы».
Когда-то давно, года четыре тому назад, Мишка был маленьким и мечтал овладеть всемогущим волшебным камнем.
Теперь он большой и знает, что нет на свете ни волшебного камня, ни скатерти-самобранки, ни драчун-дубинки, ни ковра-самолета. А голубенькая книжка с чудесными, будто живыми рассказами есть, и овладеть ею можно.
Он метнул тревожный взгляд в сторону Федотова Ваньки. Спор за голубенькую книжку мог быть только между ними: Ванька и Мишка — лучшие ученики четвертого класса. Но Ванькин отец — известный на всю округу богач, церковный староста. Праздник у них будет справляться по-богатому. Ваньке будет про что писать. А Мишке о празднике писать почти нечего. Поросенок у них издох еще летом. Убоины на праздник не будет. В гости к ним, может быть, придет только тетка Арина. Но разговоры, Мишка наперед знает, будут тоскливые: об Иване (Мишкином отце) ни слуху ни духу; уже почти шесть месяцев бушует война с немцами; от Филиппа больше месяца тоже нет писем: был под Перемышлем, а теперь кто его знает где — может, жив, а может, в братской могиле; Санька жалуется, что его заездил дядя Тимоха; мука дорожает, картошка на исходе; вспомнят про давно отцветшую девичью жизнь, повздыхают, поплачут, а в сумерки тетка Арина скажет: «Ну мне пора, сестра. Приходи ко мне…» И разойдутся.
Ясно, что за такой рассказ книгу не получишь. Но тут в голове у Мишки мелькает забытая забавная история.
— Александр Петрович, — обращается Мишка к учителю, — а про что-нибудь другое можно написать?
— А например?
— Про Акимову душу.
— Ну что ж, напиши про Акимову душу, — засмеялся Александр Петрович.
На дворе, как назло, все святки стояла оттепель. Ребята — Мишка в окно видел — целыми днями катались на салазках с Кобыльих бугров, гоняли загнутыми палками деревянные шары, а Мишка все сидит и пишет про Акимову душу. Дело с душой происходило на его глазах. Словами Мишка мог бы пересказать всю историю быстро и потешно, а написать никак не может. Надумает будто хорошо, а напишет — получается плохо. Слова наскакивают одно на другое, будто в чехарду играют.
…Сегодня крещение — последний день святой. Завтра — в школу. Мать ушла в Осинное к тетке Арине. Звала с собой и Мишку, но Мишка сердито буркнул: «Не видал чаю из чугунка?..»
А самого одна и та же мысль точит — сегодня решится судьба голубенькой книжки: либо он напишет про Акимову душу и, может быть, получит книжку, либо книжка попадет к его недругу — косому Ваньке Федотову.
За окном на нежноголубоватых Кобыльих буграх черная круговина. Вчера там Семен Савушкин опаливал свинью. Рябая Моргунова собака выгребает лапами нору и лижет кровяные куски снега. Вот подлетела и села у круговины толстая ворона. На шее и груди у вороны будто накинут серый полушалок. Она осмотрелась и вразвалку стала подходить к круговине. Вдруг со стороны кузницы вылетели одна за другой три палки. Собака взвизгнула, пригнулась и убежала. Взмахнув крыльями, медленно, боком, поплыла ворона. Из-за кузницы выбежали боковские ребята: Ванька, Кондрат, Сенька.
Значит, у Ваньки уже готов рассказ, иначе он не выбежал бы на улицу.
Мишка отворачивается от окна, прочитывает написанное и досадует: «Дурак я! Было бы мне лучше сказать Александру Петровичу, чтобы написать сказку. В сказке все дело просто: «В некотором царстве, в некотором государстве…» — и пошел, как по маслу. А с душой с этой все праздники просидел, и все бестолку!»
День понемногу начинает тускнеть. «Ладно, — решает Мишка, — как сумел, скажу, так и написал. Зато все правда. А наловчусь — лучше буду писать».
И, цокнув пером в дно чернильницы, он, должно быть в сотый раз, начал:
«Это было прошлой зимой. Недалеко от нас жил дед Аким. Жил, жил и вот, один раз, умер…»
Этот день запомнился Мишке на всю жизнь. Начался он так. Александр Петрович вошел в класс с веселыми глазами и не остывшей еще улыбкой на лице, будто он только что с кем-то разговаривал, хотя никто из школьников не видел, чтобы из его комнаты кто-либо выходил. Когда пропели, как всегда, «Достойно есть», Александр Петрович сказал:
— Садитесь… Сегодня, — потер он руки будто от холода, — почитаем рассказы наших сочинителей. Написали все хорошо. Но я отобрал два лучших. Чьи они, говорить не буду, сами узнаете. Вот первый.
Он взял со стола желтенькую тетрадку. У Мишки дрогнуло сердце: как раз его тетрадь была в желтенькой обложке с портретом Лермонтова. Заглавие рассказа оказалось другое: «Как я провел праздники». «Наверно, Ванькина!» с досадой подумал Мишка.
— «…Ночью под рождество, — читал Александр Петрович, — я, отец, батрак и сестра Аниська ездили в Осинное к заутрене…»
«Ясно, Ванькин!» решил Мишка.
— Плохой рассказ, — разочарованно вслух протянул Мишкин друг, Митька Капустин.
— А ты же его не слышал, — возразил Александр Петрович и продолжал: — «…В церкви было тесно и душно. Горело много свечей, и зажигали люстру. Мне понравилось, как ее зажигали. Сначала все свечи были спутаны толстой ниткой. Один конец нитки висел чуть не до пола. Когда конец подожгли, то огонь побежал по нитке к свечам и зажег все фитили. Еще понравилось, как пел хор на правом клиросе. Мы с отцом и с Аниськой стояли на левом клиросе. Отец тоже подпевал. А потом ходил по церкви с кружкой, собирал на украшение храма. После заутрени и ранней обедни мы поехали домой. Дома разговлялись. Было всего много: ели свинину, гусятину, молочную лапшу. Отец только сказал, чтоб много не ели, а то будет понос…»
Школьники расхохотались. На щеках у Ваньки проступили красные пятна.
— Это он от жадности, — заметил Митька.
— Ты что там, Капустин? — посмотрел на Митьку Александр Петрович.
— Я говорю, — встал Митька, — что у Федотова дюже жадный отец. Летом чья-нибудь корова не в хлеб даже, а на толоку взойдет, так он ее в хлев к себе загонит, а потом рубль выкупу требует…
— А вы, вареновцы, так и смотрите, чтоб чужое потравить либо украсть что-нибудь! — запальчиво бросил Ванька.
— Почему ты думаешь, что это Федотова сочинение? — спросил Александр Петрович Митьку.
— Приметы ясные: жадный отец с кружкой, Аниська… И потом, плохо написано.
— Ты, должно быть, сердит на Федотова. Должно быть, твою корову загонял в хлев?
— Не… Я ничего… — замялся Митька. — Мы только с боковцами в войну играем… любя…
— Да… любя… — протянул боковский Кондрат. — Так и целите, чтоб зуб выбить.
— Продолжаем рассказ, — оборвал спор Александр Петрович. — «…На второй день праздников у нас был в гостях батюшка, отец Петр, с матушкой и урядник Петр Сидорыч. Батюшка спрашивал, чем я занимаюсь. Он попросил прочитать, что я написал. Я прочитал, он похвалил и кое-что поправил. Потом спросил, как учит учитель. Я сказал — хорошо. Петр Сидорыч спросил: «А не распускает ли он между школьниками крамолу, не поносит ли его величество государя императора и его августейшую семью?» Я сказал: «Не поносит»…»
Школьники опять засмеялись.