Летописная версия о смоленском восстании 1440 г. представляет его как акт, внезапно осуществленный черными людьми. В среду на пасхальной неделе «здумали чорныи люди смолняне» (кузнецы, кожемяки, «перешевники» (портные), мясники, котельники) — «раду себе учинили» и решили (в нарушение присяги) изгнать воеводу («пана Андрея согнати силою с города»), «а целование переступили». Ремесленники вооружились («и наредилися во изброи») сулицами, стрелами, косами, секирами и «зазвонили в колокол (другой вариант — «в звон») ратный» (радный).
Так началось антифеодальное выступление смоленских горожан. Вышеизложенные соображения позволяют думать, что оно все же заранее подготавливалось. Слова «раду себе учинили» указывают на собрание городского населения — вече. Возможно, что организационную подготовку к восстанию вели и отдельные профессиональные объединения ремесленников, на существование которых как будто указывают летописи, говоря о ремесленных специальностях. Мало вероятно, что в среду на пасхальной неделе черными людьми неожиданно было вынесено решение — заставить воеводу покинуть Смоленск. Скорее летописный текст надо понимать в том смысле, что на этот день было назначено вооруженное выступление и горожане предварительно уже (хотя бы в общих чертах) разработали его план. Сигналом к восстанию должен был послужить колокольный звон. Выражение «зазвонили в колокол («в звон») ратный» можно понимать как «позвонили в колокол, давая тем самым сигнал к выступлению на рать», к началу военных действий против воеводы и его окружения. Но вернее, что вместо «ратный» следует читать «радный» (вечевой) и интерпретировать летописное сообщение в том смысле, что ударом в вечевой колокол черные люди созывались для предъявления смоленскому воеводе ультиматума о выезде из Смоленска и приглашались активно (вплоть до применения оружия) добиваться выполнения этого требования.
Далее летопись рассказывает о том, что смоленский воевода устроил совещание с местными боярами («почал ся рядити со бояри смоленскими»). Очевидно, целью такого совещания являлось желание воеводы выяснить отношение к себе русской землевладельческой знати и вместе с ней наметить линию поведения в отношении восставших горожан. Из летописи не видно, вел ли воевода какие-либо переговоры с черными людьми. Из летописного контекста скорее вытекает, что боярский совет был созван Андреем Саковичем до того, как черные люди выдвинули перед ним свои требования, и решение совета свелось к тому, чтобы подавить восстание вооруженной силой, не вступая ни в какие переговоры с начавшими движение ремесленниками. Именно так я понимаю слова летописи: «И бояре ему [воеводе] молвили: вели, пане, дворяномь своим убиратися у зброи, а мы и с тобою, чи лепшеи датися имь в руки» (или по другому списку — «чи лепшеи тобе датися в руки черни»). В этих словах чувствуется и недоверие представителей господствующего класса к массе городского ремесленного населения, и желание расправиться с нею при помощи находившегося в распоряжении воеводы военного дворянского отряда. Пусть вооружаются твои дворяне, и мы будем сражаться вместе с ними против горожан; если же не поступить таким образом, то лучше уже прямо отдаться в руки черни, чем пытаться вступать с ней в соглашение, — вот, по-моему, смысл совета, данного боярами воеводе.
Андрей Сакович воспользовался этим советом и выдвинул против восставшего городского ремесленного населения конных ратников (бояр и дворян), вооруженных копьями («и пан Андрей почался з бояры смоленскими и со всем двором своим на них с копьи на конех…»). Произошла битва. Военное преимущество было явно на стороне Андрея Саковича. Много восставших горожан было убито или ранено («…избиша много черных людии копии до смерти, а иныи ранены…»). Оставшиеся в живых были вынуждены отступить («и побегоша черный люди от пана Ондрея»). Казалось бы, воевода и бояре одержали победу над «чернью», подавили антифеодальное восстание. Но вслед за сообщением о бегстве горожан под натиском конного дворянского отряда летопись совершенно неожиданно отмечает: «И той нощи выеха пан Андреи из города со женою и бояре смоленскыи с нимь»[2283]. Это сочетание двух известий невольно заставляет задуматься: кто же, собственно, бежал? Летописная терминология довольно последовательна: обратилась в бегство «чернь», а воевода с боярами уехали из города. Но этот ночной (очевидно, из опасения возможной задержки) выезд Андрея Саковича в окружении других представителей господствующего класса гораздо больше похож на бегство, чем на временный уход с места битвы плохо вооруженных ремесленников, на которых были направлены копья конных воинов-профессионалов. Очевидно, результат сражения был (несмотря на сильные потери, понесенные горожанами) таков, что представители господствующего класса поняли, насколько им опасно дольше оставаться в Смоленске. И то, что летопись называет выездом из города литовских феодалов и местной администрации, было по существу вынужденным выполнением ими приговора черных людей об их изгнании из Смоленска. Победила «чернь», поднявшая антифеодальное восстание.
Но движение смоленских горожан еще не закончилось. Уже после ухода Андрея Саковича с его приспешниками, по выражению летописи, «быс метежь великь («замятна была великая») во Смоленску». Черные люди продолжали расправляться с остававшимися еще в городе лицами из феодального лагеря, с теми, кто занимал какое-либо видное административное положение, свергали литовских ставленников. Так. народ задержал смоленского маршалка Петрику и утопил его в Днепре. Поскольку движение в Смоленске имело национально-освободительный характер, население стремилось, чтобы воеводой в городе был не литовский ставленник, а лицо, выдвинутое самим городским населением. Летопись глухо сообщает, что смольняне «посадиша собе воеводу в Смоленску» князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского. Но в этом сообщении заключается большой политический смысл. Кого имеет в виду летописец, употребляя безличную форму «посадиша»? Бояре из Смоленска были изгнаны. Власть перешла к черным людям. Высшим органом этой власти являлось вече. Очевидно, оно и вынесло решение о призвании в город князя-воеводы, оно и оформило акт его утверждения в этой роли. Но термин «посадиша», по-моему, указывает еще на один существенный момент. Андрей Дорогобужский был свой князь, неподвластный литовскому правительству. Следовательно, официальное признание его власти смоленскими жителями знаменовало выход из литовского подданства, означало формальный, юридический отказ от присяги на верность Литовскому государству и представлявшему его авторитет в Смоленске воеводе Андрею Саковичу. Фактически эта присяга была уже нарушена черными людьми тогда, когда они начали восстание. Теперь фактическое положение дел получало правовое, политическое оформление. Тем самым антифеодальное движение вступало в новую, высшую фазу.
Трудно сказать, какие порядки установились в Смоленске. Только сопоставляя между собой предшествующие и последующие события, можно предположить, что князь-воевода выполнял главным образом военные функции, а основную роль во внутренней жизни города играли черные люди, настроенные антибоярски и стремившиеся не допустить возвращения в Смоленск выброшенных оттуда народом представителей феодальной знати.
Между тем «замятня» в Литве закончилась. Великим литовским князем был избран Казимир — Андрей Ягайлович. В связи с этим бояре, бежавшие в Литву из Смоленска, решили попытаться снова там водвориться. Момент, выбранный для этого, казался им удобным: утверждение на литовском великокняжеском столе (после периода междоусобий) князя расценивалось ими как восстановление литовского владычества в Смоленске. Но черные люди не пустили бояр в город, и они были вынуждены удалиться в свои вотчины («они же розьехалися по своемь селомь»). По-видимому, «чернь» все же крепко держала власть в своих руках и не хотела от нее отказываться. А раз так, то, надо думать, она была достаточно организована и обладала должными навыками для антифеодальной и национальной борьбы, имевшей давние традиции.
2283
ПСРЛ, т. XVII, стр. 68, 183, 287, 339.