В дальнем конце коридора красная ковровая дорожка заканчивалась у дверей, ведущих в зал заседаний Совета директоров, где обычно работал сам Том Юнг.
Когда Саймон Юнг подошел к тяжелым двойным дверям, он обнаружил, что напряженно размышляет, что же означали последние слова Цю Цяньвэя, сказанные в Сингапуре. Кто же ему «попался»? Советский Коммунальный или «Дьюкэнон Юнг»? Или он имел в виду самого Саймона?
Через полчаса он узнает это. Но прямо сейчас он должен сосредоточиться на том, чтобы уговорить отца использовать последний шанс для того, чтобы «Д. Ю.» «не попала» в лапы советских банкиров. И он должен сделать это, не дав знать отцу, что именно поставлено на карту.
Старший офицер службы безопасности Корпорации трижды постучал в левую створку двери и распахнул ее перед Саймоном.
— Председатель Совета директоров «Дьюкэнон Юнг»! — выкрикнул он. Это была еще одна традиция, по которой в зал Совета директоров Корпорации допускались лишь королевские особы, а значит, о прибытии любого гостя провозглашалось именно так торжественно, словно о появлении царственной особы, вне зависимости от того, кем на самом деле был пришедший.
— Доброе утро, отец.
Том Юнг не поднял глаз навстречу Саймону. Он сидел за одной из колониальных диковинок — столом, сделанным по заказу Корпорации в год юбилея королевы Виктории. Только в Морском и Военном клубе на Пикадилли в Лондоне был похожий стол. Сделанный из дуба, он мог раздвигаться и сдвигаться, в зависимости от того, сколько людей надо было рассадить за ним. Он представлял собой кольцо, за ним рассаживались и с внутренней, и с внешней сторон. Когда он был сдвинут до минимума и задействована только одна его секция, за ним могли свободно поужинать шесть человек, сидя в приятной близости друг от друга. Но когда его полностью раздвигали, он заполнял собой почти весь зал заседаний и по его внешнему и внутреннему периметру можно было разместить почти сотню человек. Приглашения на банкет Корпорации, который давали трижды в год, вызывали у приглашенных почти такие же чувства, как и приглашение на обед к королеве. Люди приходили сюда полакомиться, тем более что кухня была великолепной, а также ради того, чтобы взглянуть на легендарный стол. Сегодня он занимал примерно треть зала заседаний. Том Юнг сидел с внутренней стороны кольца. Бумаги и досье были разложены на сверкающей, как стекло, дубовой поверхности.
Кресло у Тома было на колесиках, так что по мере того, как длился рабочий день, он просто передвигался от одной стопки бумаг к другой, перебираясь по внутреннему кольцу вдоль стола, пока не заканчивал со всеми делами на сегодня. В обычный день он делал полтора круга. Иногда, однако, выпадали дни, которые его подчиненные называли «трехкруговыми» — невыносимые вахты, затягивавшиеся до глубокой ночи, когда Том Юнг в рабочей горячке, казалось, забывал, как его зовут. «Трехкруговые» дни вселяли во всех, кроме Тома Юнга, ужас. К счастью, они выпадали не часто.
В дальнем углу зала заседаний стоял другой стол, гораздо меньшего размера. На нем был расставлен комплект игры в маджонг. Маджонг, или, как его еще называют в Китае, мацзян была слабостью Тома Юнга, его ахиллесовой пятой. Иногда, если выпадали спокойные дни, он бросал работу после обеда, вызывал к себе трех охранников и предлагал им сыграть в маджонг на любые ставки, какие те выберут сами. Некоторые видели в этом отклонение от идеосинкразии — глубокой нелюбви Тома ко всей желтой расе. Желание Тома Юнга сыграть с китайцами все-таки можно было принять за знак того, что у него все же сохранились кое-какие человеческие чувства. Но люди ошибались. Он играл в маджонг с «мальчиками», потому что презирал их. Но он любил побеждать, даже тех, кого презирал. Если «мальчик» проигрывал месячную зарплату своему боссу всего за одну партию, Тома Юнга это нисколько не беспокоило. Напротив, лишь укрепляло его уверенность в никчемности всей китайской расы. Ему и в голову не приходило простить такой долг. Он был не из тех, кто прощает.
Вдоль стены, расположенной напротив окна с видом на гавань, стояли несколько кресел; Саймон подвинул одно из них к дальнему концу стола и уселся лицом к отцу.
— Я надеюсь, это деловой визит, — сказал Том Юнг.
— Да, деловой.
— Я слушаю тебя.
— Нет, не слушаешь.
— То, что я способен делать несколько дел одновременно, а ты нет, не дает тебе права противоречить мне.
— Интересно, хотя бы раз мы можем спокойно поговорить о делах?
— Зачем отказывать себе в многолетней привычке? — мрачно улыбнулся Том. — Или у тебя что-то особенное? — Но все же отодвинул папку, с которой работал, и закрыл колпачком ручку. — Форстера ты с собой не взял, — заметил он.
— Я один, как видишь.
— Но ты пришел по поводу «Дьюкэнон Юнг»?
— Да.
— Ага. Значит, это по поводу очередного твоего проекта. Тебе нужны деньги, это ясно и без слов. Я надеюсь, это не для опреснительного завода? — Том снова отвинтил колпачок ручки и пододвинул к себе папку. — Прости.
Саймон не торопясь мысленно досчитал до пяти и начал:
— Отец, я обещаю тебе, что больше не буду надоедать с этим проектом.
— Могу ли я поправить тебя?.. Прошлый наш разговор на эту тему был последним.
Саймон решил не обращать внимание на грубость отца и добиться своего с настойчивостью и терпением.
— Ты знаешь этот проект от и до, так же, как и я. Ты изучил его — было время, когда ты внимательно изучал все, что я клал перед тобой на стол.
— Все это закончилось с Ку Шанем.
— Отец, ради Бога! Неужели мы так и будем каждый раз поднимать эту тему, говоря о делах?
— Это полезное напоминание о различии между нами. Ты можешь вспомнить, что я оказался прав.
— Ты был прав насчет снижавшихся тенденций рынка. Что же касается самого проекта, то ты ошибся так безнадежно, как только вообще возможно.
— Это только твое мнение, не так ли? Но это все еще мучает тебя, даже спрашивать не надо, чтобы увидеть это!
— Я не хочу снова затевать этот бессмысленный спор. Ты поднял эту тему только потому, что чувствуешь за собой вину. Только поэтому ты не можешь забыть об этом.
Том Юнг откинул голову назад и расхохотался, вложив в свой смех максимум презрения.
— Ты изучил все предложения, — повторил Саймон. — Мне не надо ничего тебе объяснять.
— Не надо. — Том Юнг оторвал взгляд от своей папки. — Я умею считать. Это ты невежда.
— Мне нужен кредит в сто миллионов фунтов стерлингов. Деньги — вот все, что мне нужно. И они нужны мне максимально быстро, пока вся каша еще не закипела. — Пока Тан не успел заполучить в свои лапы мои и учредительские акции, напомнил он самому себе.
— Какой залог ты можешь мне предложить?
— Все текущие и депозитные счета «Дьюкэнон Юнг». Они будут проходить через твой банк.
— Они и так через него проходят.
— Но не все мои предприятия.
— Большинство из них. Этого все равно недостаточно в качестве залога на кредит в такую сумму. А ты знаешь, что я не оказываю безвозмездных услуг своим родственникам. Родственники, по моему опыту, способны упускать деньги из рук и приносить мне убытки не хуже, чем любой чужак.
— Тогда дай мои паи.
Том расхохотался.
— Господи, да это просто смешно. Лучшие акции в мире, самые ценные бумаги, которыми ты обладаешь и, похоже, когда-либо будешь обладать. Бумаги, ради которых ты и землю не ковырнул… И ты готов обменять их на танкер морской воды. Щедро, щедро. Надо будет рассказать об этом вечером в клубе. Или нет, не стоит рассказывать, что мой сын слабоумный.
— Я так и не понял, что тебе не нравится в этом проекте.
— О Боже, по-моему, я объяснял тебе это уже достаточно много раз. — Том отложил ручку и некоторое время помолчал.
В конце концов тишину нарушил бой больших старинных часов, висящих над дверями. Они пробили одиннадцать. Том взглянул на часы, подождал, пока бой утихнет, и снова заговорил.
— Иногда, — начал он, — ко мне приходит достойный клиент Корпорации, объясняет свой несусветный проект и просит кредит. Я знаю, что если я дам этот кредит, то он потеряет все эти деньги, но я не отговариваю его. Вместо этого я смотрю, что он предлагает мне в качестве залога. Если залог ценен и ликвиден, я даю ему деньги. Если это дерьмо, то я не даю ему денег. Иногда все происходит по-другому: ко мне приходит другой хороший клиент, у которого вообще нет никакого залога, или он малоценен, но у него есть солидный, настоящий проект в двадцать четыре карата,[19] и тогда я тоже даю ему кредит. Ты соединяешь в себе худшие стороны обоих клиентов: у тебя нестоящий проект и нет залога под кредит.
19
Определение соответствует понятию «золото 900-й пробы».