Конечно, Мэри принадлежала к поколению — она надеялась, что к последнему такому поколению в её мире — при котором в науке трудилось гораздо больше мужчин, чем женщин. Она никогда не работала в коллективе, в котором женщины составляли бы большинство — хотя в Йоркский университет подошёл достаточно близко — не говоря уж о том, чтобы состоять из одних женщин. Возможно, в таких обстоятельствах обстановка на рабочем месте напоминала бы здешнюю и в её мире. Мэри выросла в Онтарио, в котором по историческим причинам было две отдельные финансируемые правительством системы школьного образования: публичная — в американском, а не британском смысле[58], и католическая. Поскольку религиозное образование разрешено только в религиозных учебных заведениях, многие родители-католики посылали детей учиться в католические школы, но родители Мэри — по большей части по настоянию её отца — сделали выбор в пользу публичной системы. Когда ей исполнилось четырнадцать, начались разговоры о переводе её в католическую школу для девочек — Мэри тогда не успевала по математике, и маме сказали, что отсутствие в классе мальчиков могло бы ей помочь. Но в конце концов родители решили оставить её в публичной школе, потому что, как сказал папа, ей всё равно когда-нибудь придётся иметь дело с мужчинами, так что лучше привыкать к ним уже сейчас. Поэтому свои последние школьные годы Мэри провела в старшей школе в Ист-Йорке, а не в школе Святой Терезы по соседству. И хотя несмотря на совместное обучение она преодолела свои трудности с математикой, она иногда задумывалась о преимуществах полностью женской школы. Некоторые из её лучших студенток в Йоркском университете вышли как раз из таких школ.
И, может быть, некоторые из этих преимуществ стоили того, чтобы распространить их и на взрослую жизнь, на рабочее место, позволив женщинам трудиться в окружении, свободном от мужчин и их эго.
Хотя неандертальская система измерения времени разумно делила сутки на десять равных частей, считая их началом время восхода солнца во время равноденствия, Мэри по-прежнему полагалась на показания своих часов, а не на загадочные символы на дисплее компаньона — в конце концов, несмотря на то, что она находилась в другом мире, часовой пояс здесь был тот же самый.
Для Мэри был привычен дневной ритм утренних и дневных перерывов на кофе и часового обеденного перерыва в середине дня, однако неандертальский метаболизм не позволял им оставаться без еды так долго. В рабочем дне неандертальца было два длинных перерыва, один примерно в 11, другой в три часа дня. Во время обоих поглощалось большое количество еды, включая сырое мясо — та же самая технология, что убивала инфекцию внутри человеческого тела, позволяла людям есть мясо, не подвергнутое термической обработке; мощные неандертальские челюсти отлично с ним справлялись. В отличие от желудка Мэри: она сидела со всеми за общим столом, но старалась не отводить взгляд от своей тарелки.
Она могла бы есть отдельно от других, но Лурт была свободна только в это время, а Мэри хотелось с ней поговорить. Её очень интересовали неандертальские познания в генетике, и Лурт была готова ими с ней делиться.
За короткое время, проведённое с Лурт, Мэри узнала так много, что ей начало казаться, что теперь возможно всё — особенно когда мужчины не мешают.
Глава 32
За свою жизнь Мэри побывала примерно на дюжине свадебных церемоний — нескольких католических, одной еврейской, одной традиционной китайской и нескольких гражданских. Так что в общем и целом она думала, что представляет себе, чего ожидать от церемонии Жасмель.
Она ошибалась.
Конечно, она знала, что церемония не будет проходить в храме или каком другом месте поклонения — таких у неандертальцев попросту не было. Церемония проходила на природе под открытым небом.
Когда транспортный куб высадил Мэри, Понтер уже был там; они прибыли первыми, так что, пока никто не видит, позволили себе крепко обняться.
— Ага, — сказал Понтер, отпуская Мэри, — вот и они.
Было солнечно. Мэри обнаружила, что забыла солнцезащитные очки на другой стороне, и ей пришлось щуриться, чтобы разглядеть приближающуюся компанию. Она состояла из трёх женщин — одна, как показалось Мэри, была возрастом под сорок, вторая — подросток, и с ними ребёнок лет восьми. Понтер посмотрел на Мэри, потом на приближающуюся женщину, потом снова на Мэри. Мэри пыталась прочитать выражение его лица; будь он её соплеменником, она бы решила, что он страшно смущён, как будто неожиданно осознал, что попал в очень неудобное положение.
Три женщины шли пешком, и они приближались с востока — со стороны Центра. У старшей и младшей в руках не было ничего, но средняя несла на спине большой рюкзак. Когда они подошли поближе, маленькая девочка вскрикнула «Папа!» и побежала к Понтеру, который сгрёб её в охапку.
Остальные две подходили медленно, и старшая женщина явно сдерживала шаг, держась рядом с младшей, которая не могла идти быстро из-за рюкзака.
Понтер выпустил восьмилетку из объятий и, держа её за руку, повернулся к Мэри.
— Мэре, это моя дочь Мега Бек. Мега, это мой друг Мэре.
Мега явно до сих пор не замечала никого, кроме папочки. Она оглядела Мэри с головы до ног.
— Ого, — сказала она, наконец. — Ты глексен, да?
Мэри улыбнулась.
— Ага, — сказала она; её временный компаньон перевёл её ответ.
— Ты придёшь ко мне в школу? — спросила Мега. — Я хочу показать тебя другим детям!
Мэри на секунду опешила; ей как-то не приходило в голову, что знакомством с ней можно хвастаться.
— Гмм, если у меня будет время, — сказала она.
Две другие женщины тем временем приблизились.
— Это моя старшая дочь, Жасмель Кет, — сказал Понтер, указывая на восемнадцатилетнюю девушку.
— Привет, — сказала Мэри. Она осмотрела девушку, но не смогла определить, насколько она привлекательна по неандертальским стандартам. Однако она унаследовала от отца золотистые глаза, на которых останавливался взгляд. — Я… — она решила не ставить Жасмель в затруднительное положение, называя имя, которое она не могла бы произнести. — Я — Мэре Воган.
— Здравствуйте, учёная Воган, — сказала Жазмель, которая, должно быть, уже слышала о ней; иначе она бы вряд ли догадалась, как правильно отделить имя от фамилии. И следующая реплика Жасмель подтвердила эту догадку. — Это вы дали папе тот кусочек металла, — сказала она.
Мэри на мгновение растерялась, но потом догадалась, о чём она. Распятие.
— Да, — ответила Мэри.
— Я вас уже видела, — сказала Жасмель, — на мониторе, когда мы спасали папу. Но… — Она удивлённо покачала головой. — Я всё равно с трудом верила.
— Ну, — сказала Мэри, — теперь я здесь. Надеюсь, вы не против моего присутствия на церемонии?
Даже если она и была против, то не стала подводить отца:
— Нет, конечно, нет. Я очень рада, что вы здесь.
Понтер быстро заговорил, по-видимому, как показалось Мэри, тоже ощутив, что дочь скрывает неудовольствие и желая не дать ему выйти на поверхность:
— А это опекунша моей дочери — теперь уже бывшая. — Он взглянул на старшую женщину. — Я… э-э… не ждал, что ты придёшь.
Бровь неандерталки вскарабкалась на надбровный валик.
— Да уж наверное, — сказала она, взглянув на Мэри.
— Э-э… — сказал Понтер, — да, в общем, это Мэре Воган — женщина с той стороны, про которую я рассказывал. Мэре, это Даклар Болбай.
— О Господи, — сказала Мэри, и её компаньон издал гудок, не в состоянии перевести фразу.
— Да? — сказала Даклар, предлагая Мэри повторить попытку.
— Я… в смысле, рада познакомиться. Я много о вас слышала.
— И я о вас, — голос Даклар звучал ровно.
Мэри выдавила из себя улыбку и отвела взгляд.
— Даклар, — объяснил Понтер, — была партнёршей моей партнёрши, Класт, а потом опекуншей моих дочерей. — Он повернулся к Даклар и продолжил с нажимом: — Пока Жасмель не стала совершеннолетней, когда ей этой весной исполнилось 225 месяцев.
58
В Англии название public school закрепилось за привилегированными частными школами, в США так называют обычные общеобразовательные школы.