Он выжидательно посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа, определил:
— Свинство!
— Что же ты собираешься делать, индевидуально, интилектуально?
— Что? Я против того, чтобы эту гадость помещать в газете. Грязная стряпня, а не фельетон. Редколлегия меня поддержит. Так и ответим.
— И сколько же ребят ознакомятся с этой заметкой?
— Четыре-пять.
— А из них никто не расскажет дальше?
— Мальчики — нет. В девочках не уверен.
— Так ведь это только и нужно твоему «старику Базилю». Чтобы сплетня поползла.
— А что делать? Если просто вернуть, так он будет ходить по школе и размахивать своей бумажкой: «Боятся критики! У меня все факты правильны. Был шкаф? Был. Было мороженое? Было. Болеет Светлана Рябинкина? Болеет».
— А что, если «старик Базиль» сам попросит обратно свой фельетон?
— Зачем же он попросит? — удивился Володя.
— Надо сделать, чтобы попросил. Иначе пообещать опубликовать, с комментариями Глафиры Алексеевны.
— Вы так думаете?
Меня позвали к телефону в канцелярию, и я оставил Володю сочинять ответ.
А вернулся только через полчаса: задержал Кузьма Васильевич.
За стеллажами, на том месте, где я оставил Володю в одиночестве, теперь беседовали двое. Собственно, это была не беседа, а крутой, горячий спор. Они не заметили меня, когда выходили из библиотеки. Я расставлял книги. Но то, что они выходили вместе, было уже хорошо.
Позже у себя на столе я обнаружил конверт с надписью: «Лично Григорию Павловичу».
Это был ответ школьного редактора газеты «старику Базилю».
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
МЕНЯ ВЫЗЫВАЮТ НА ПАРТБЮРО
Рассказывает Валерик
Совершенно невероятно… Меня вызывают на партбюро! Меня, Валерика Серёгина. Папа даже сначала не поверил. Мама встревожилась и сказала, что, наверное, будут «прорабатывать». Папа возразил, что меня ещё рано прорабатывать на партбюро, а если надо, — вызовут на совет дружины. Я ведь только пионер и даже ещё не комсомолец. Мама всё-таки решила позвонить Прохору Степановичу и спросить его, в чём дело. Она хотела, чтобы позвонил папа, но он наотрез отказался. Наконец решилась сама, но, когда Прохор Степанович подошёл к телефону, начала говорить что-то странное.
— Я жена члена партии Серёгина.
Наверное, Прохор Степанович ничего не понял, потому что мама ещё раз повторила, что она жена папы. И только когда выяснилось, что она же и моя мама, разговор пошёл спокойнее.
— Да, да, да! И я так думаю! Вы совершенно правы!
Потом заулыбалась:
— Мне кажется, вы его перехваливаете.
Потом погрустнела:
— Да, конечно, как ко взрослому. А вы думаете, он справится?
С чем мне предстояло справиться, я на этот раз не узнал: мама потребовала, чтобы я срочно пошёл погулять: «такая чудесная погода».
Я оделся, но гулять не пошёл. Погода отвратительная. Лучше заглянуть через площадку к Славе и Свете.
Тут меня ожидало небольшое разочарование. Славу тоже вызывают на партбюро. Он сказал, что и Светлану вызвали бы, если бы она уже ходила в школу. Оказывается, партийное бюро собирается для того, чтобы обсудить «Ракету». Специально. Ну, может быть, и другие вопросы найдутся, но наш поставят первым. Что-то будет? Пришёл Володя Антонов, и его, как он сказал, также приглашают на это заседание.
Дома за ужином мама усиленно расспрашивала о «Ракете». Но я сказал, что мне нужно подумать, прежде чем серьёзно отвечать на такие вопросы. Папа рассмеялся. А мама почему-то обиделась. Иногда её трудно понять.
К счастью, мама и папа торопятся в гости. Вызвали такси. Собственно, торопится мама, папа готов, как всегда, раньше её. А мама ищет клипсы.
— Разволновалась я с этой «Ракетой» и не знаю, куда их положила! Вот, одна на столе, а где другая?
Мы начинаем искать все вместе. Я лезу под кровать и получаю шлепок. Не больно, но обидно. Тогда я сажусь за стол, а искать клипсину начинает папа. Он уже в пальто, и мама не даёт ему раздеться, потому что такси, наверное, уже подъехало. И вдруг — гениальная мысль! Я, кажется, знаю. Именно так! Мама напрасно ищет, больше одной клипсины ей не надо. Другая, оказывается, у неё уже давно прицеплена к уху.
— Что же вы раньше мне не сказали? — возмущается она.
Опять мы виноваты.
Ушли. Можно подумать о серьёзных вещах. Итак, меня вызывают на партбюро. Значит, со мной считаются. Значит, я что-то сделал для школы. А что?
Так, если серьёзно говорить с самим собой, то, пожалуй, меня правильно не назначили редактором «Ракеты». Раньше я думал, что редактору достаточно иметь клей и ножницы. «Рыцарь клея и ножниц!» Хороший заголовок для субботней передачи.
Впрочем, клей и ножницы пригодятся при монтаже магнитофонной ленты. Нет, редакторская работа трудная, и я теперь совсем иначе отношусь к Славику. Сколько он натерпелся из-за этой «Ракеты»! Подумать только — «Ракета шлёпнулась в грязь!» А «Школьный вальс?» А когда Наташа делала репортаж? И с лучшим другом поссорился. На принципиальной основе.
А вообще, по-моему, лучше ребят, чем у нас в «Ракете», во всей школе нет. Я уже не говорю о Свете. Мне только одно не нравится. Мама занималась с ней английским и каждый раз: «У неё чудное произношение, у неё словарный запас». Мне не жалко, конечно, пусть словарный запас, но ведь она это говорит специально, чтобы я почувствовал.
И ещё. Я никогда столько не думал. Другой раз даже голова заболит. Думаешь, над чем раньше и думать не стал бы. Как поступить? Когда мы проводили рейд «Неряха ходит по школе», то все начистили ботинки, подворотнички чистые к курточкам пришили (мне, правда, мама пришила). Но потом рейд кончился. Дальше сапоги чистить каждое утро до блеска? Надо вставать раньше или опаздывать в школу. Не чистить? Так вот, Жорик Реготян через две недели после рейда подходит ко мне и говорит:
— Валерик, есть одно секретное дело. Я не могу тебе сказать, но ты же знаешь, я главный художник стенной газеты… Ты обещаешь никому ничего не говорить?
Я обещал.
— Даже Славе? — пытал меня Жора.
Я обещал.
— Даже Свете?
Я обещал, хотя добавил мысленно про себя «не». Чтобы вышло «не обещаю».
— Ни папе, ни маме? — продолжал Жорик.
— Слушай, Жора, — рассердился я. — Если хочешь говорить, — говори. А не хочешь, так и я тебе чего-то не скажу. — Он наклонился и зашептал:
— Редколлегия «Вымпела» проводит рейд «Неряха снова ходит по школе».
И побежал. А я посмотрел на свои ботинки. На улице грязь, галош надевать не хотелось. «Хорошо, если рейд не сегодня», — подумал я.
Целую неделю вставал на четверть часа раньше, каждое утро чистил щёткой и наводил блеск бархоткой. Света спрашивает: «Валерик, ты в ботинки вместо зеркала смотришься?»
Тогда я ей рассказал, в чём дело. Она смеялась тоненько-тоненько, так, что даже слёзы закапали. А потом почему-то обиделась: «Я думала, ты для меня стараешься быть аккуратнее». Прибежала тётя Нина: «Валерик, девочка больна, а ты её расстраиваешь!» Света считает, что, по её мнению, Жорик разыгрывал меня. На всякий случай я ботинки чищу до блеска каждый день. Надо всё-таки спросить у Володи Антонова, будут они проводить такой рейд или нет? Но ботинки — это с полбеды.
Мы передавали материал про Васеньку Меньшова — «Нищий у доски», как он отвечал Фёдору Яковлевичу. Васенька неделю зелёный ходил. Я думаю, если бы он мог, он бы всех нас отравил. Он и в рубку забраться может — напортить. Мы вызвали его на заседание радиокомитета, чтобы он перед магнитофоном сказал, как думает поступать дальше. Не пришёл. Правда, его в школе и не было в тот день.
Это был вторник. А накануне, в понедельник, в стенгазете был ответ «старику Базилю», кажется, это тоже против него. В общем, можно догадаться, что Васеньку сравнивают с доном Базилио из «Севильского цирюльника», который поёт арию о клевете. Я был в пионерской, когда Васенька влетел туда на второй перемене. Он что-то хотел нашептать в связи с этой заметкой Дагмаре. И она всех нас выгнала из пионерской комнаты. Потом пришла Анюта и удивилась: «Почему вы в коридоре?» И открыла своим ключом дверь. И сказала Дагмаре такое, что та взвилась. А нас пригласила в пионерскую, но был уже звонок.