— Начнем, товарищи, — сказал Зенич. — Прошу вас, Василий Ильич.
Руководитель полетов Гуляев, пожилой, массивный и очень смуглый человек, хлопнув ладонями по коленям, встал.
— Аэропорт открыт на вылет двадцать минут назад, — сообщил он. — Машина алма-атинского рейса должна уйти через полчаса первой. Пассажир Житников, следующий до Алма-Аты, зарегистрирован под номером семнадцать. Его место 4б. Багажа не сдавал.
— Спасибо, поблагодарил его капитан.
Покачав головой, Гуляев сел.
— Вечно что-то случается в мое дежурство, — мрачно объяснил он.
— Товарищ Емелин, — попросил капитан.
— Мы его не нашли, — доложил лейтенант Емелин. — В помещениях для пассажиров его нет.
— Придет, — сказал Гуляев. — Объявят посадку, и придет.
— Точно, — согласился Зенич. — Он ничего не знает и ни о чем не должен знать. У него сейчас единственное препятствие — погода. Когда он услышит про посадку, он расслабится. Это неизбежно, и это нам очень на руку.
— Тут спрятаться — раз плюнуть, — добавил дежуривший в вокзале лейтенант Гетьман. Высокий, худой, неестественно стройный, неспокойный в поведении, он был полной противоположностью флегматичному на вид Гуляеву.
— Когда посадка? — спросил Зенич.
— Когда прикажете, тогда и сделаем, — ответил Гуляев. — Все в наших силах.
— А если он прямо к трапу пойдет? — предположил Емелин. — Возможно такое в принципе?
— А чего ж тут невозможного? — сказал руководитель полетов. — Перелазь через забор и иди.
— Он не пойдет, — сказал Зенич. — Зачем ему лишние неприятности? Он законный пассажир при законном билете. Будем ждать и, как появится, возьмем. Он сегодня достаточно погулял.
— Разрешите… — робко напомнил о себе практикант.
— Вот что, молодые люди, — перебил его Гуляев. — Я в ваши дела не вмешиваюсь, но совет дать хочу. Вы его «брать», как это у вас называется, собрались. А где? В вокзале народу не протолкнешься — пассажиры двадцати двух рейсов сидят. Он, как я понимаю, просто так в руки не дастся. Нельзя в вокзале, значит. На перроне тоже нельзя. Здесь у него темнота в союзниках и, так сказать, оперативный простор.
— В самом деле, — с интересом сказал капитан. — А где же, по-вашему, можно?
— Прежде чем вести к самолету, мы собираем пассажиров каждого рейса в накопителях. Это такие будки на перроне, похожие на клетки, — все летали, и все знают. Как наберется в накопителях достаточно пассажиров, дежурная запирает входную дверь и открывает дверь на поле. Теперь следите. Ваш пассажир вышел на платформу. Как он хоть выглядит?
— Пограничник, — кратко объяснил Зенич. — По званию — ефрейтор.
— Пограничник, значит? — удивился руководитель полетов. — В общем, так. Из накопителя он не убежит. Он там, как в клетке. Проход на поле узкий. Там и надо брать.
— Разумно, — согласился Зенич. — Принимается.
— Разрешите, — просяще протянул практикант, и капитан понял.
— Товарищ Емелин, отдаю его вам, — сказал он.
— Хорошо, — озабоченно сказал Емелин.
— Вы вдвоем, — продолжал Зенич, — находитесь у выхода из накопителя со стороны поля. Хотя нет, так будет заметно. Вы войдете внутрь вместе со всеми, а выйдете обязательно перед ним. Он не должен сделать по полю больше шага. Машину мы поставим на поле, неподалеку от выхода, и возле нее буду находиться я. Лейтенант Гетьман страхует нас со стороны вокзала.
Гетьман кивнул.
— Не ставьте свою машину, — предложил Гуляев. — Поставьте мою — будет естественней. У меня «уазик» с радиостанцией и со всеми аэрофлотовскими атрибутами. Тут уж никаких сомнений.
— Принято, — сказал капитан. — Вы, Василий Ильич, случайно, не дружинник?
— Я свое отдружинил, — отвечал руководитель полетов. — Просто я старый.
— Тянуть не будем, — заключил Зенич. — Занимаем исходные позиции. «Пассажиры» — на перрон. Вы, товарищ Гетьман, с ними. Мы с Василием Ильичом едем на поле. Василий Ильич, давайте посадочку.
Гуляев взял микрофон, включил радиостанцию и, подождав немного, сказал:
— Здесь РП-1. Алма-атинскому посадку. Вылет по моему разрешению.
— Понял, — просипело в динамике.
— Пойдемте, — пригласил руководитель полетов. — Сейчас объявят посадку.
— Идите, — сказал капитан, обращаясь к Емелину с практикантом.
«Правильно ли ты поступил, доверив им это? — спросил он себя. — Практикант и вчерашний практикант — ты рискуешь. В подобных ситуациях всегда надо ставить на себя. И все-таки ты прав. Наступает в жизни человека момент, когда его надо обязательно выпускать в первую линию атаки. Без этого он так навсегда и останется «молодым человеком». Разве мало ты видел таких людей? Нам нужны крепкие парни. Нам нужно очень много крепких парней. У нас еще столько черновой работы! Нам самим не справиться».
— Идемте, — повторил Гуляев.
Они вышли из здания, в котором размещались диспетчерские службы. Дождь кончился, но о нем напоминали лужи под ногами, тусклое мерцание мокрого бетона на летном поле и пронизывающее ощущение сырости. Слева сверкало здание аэровокзала. Оно не казалось теперь ни воздушным, ни легким. На расстоянии полукилометра от того места, где находились Гуляев с Зеничем, смутно угадывались силуэты реактивных машин. И там, где последняя в этой череде пересекала небо, проглядывали звезды.
Руководитель полетов вывел «уазик» на поле, но почему-то не поехал к вокзалу. Он взял вправо и, только забравшись далеко в глубь поля, повернул параллельно зданию.
— Куда мы? — поинтересовался Зенич.
— У нас для наземного транспорта на поле строго определенные маршруты, — пояснил Гуляев.
— Даже в такой ситуации? — ехидно спросил капитан.
— В любой, — не меняя тона, ответил руководитель полетов. — Не волнуйтесь, — прибавил он. — Мы успеем.
Они успели. Когда Гуляев притер машину к барьеру, отделявшему перрон от поля, загромыхали репродукторы.
— Объявляют посадку, — сказал Гуляев.
Что объявляют, разобрать было невозможно, но было видно, как пришла в движение толпа, запрудившая перрон. Девушка в синей форме, стоявшая у входа в накопитель, тщетно пыталась навести порядок. Найти в этой мешанине Емелина с практикантом было невозможно. Цырина капитан тоже не видел. Ему показалось, что где-то на заднем плане мелькнул Гетьман. Из темноты вылетели и встали у накопителя вагончики.
— Когда долго нет рейсов, всегда так, — сказал Гуляев. — Вы его видите?
— Нет.
Было хорошо видно, что вход в накопитель уже закрыли и что пограничника внутри нет.
Потом открыли наружную дверь — Зенич придирчиво осматривал каждого, кто выходил и садился в вагончики.
Забрав всех, вагончики уехали.
— Сейчас они вернутся за второй партией, — сказал Гуляев. — Может, тот, кого вы ждете, выглядит как-то по-другому?
— Не должен, — с досадой сказал капитан.
Он прекрасно понимал, что ничего страшного не произошло. Что Цырин не сунется в толпу. И все-таки отсутствие его здесь, в расчетной точке, беспокоило Зенича.
Цырин пришел. Появился из-за здания вокзала с чемоданом в руке. У накопителя остановился, оглядываясь. Спросил о чем-то девушку-дежурную. Выслушав его, девушка кивнула. Он улыбнулся, отвернув лицо к зданию вокзала, с крыши которого перрон освещали прожектора, и Зенич узнал его. Капитану даже показалось, что он видит царапину на горле. Но он не был уверен, что видит ее на самом деле.
«Вот и все, — сказал он себе. — Вот и все».
Переложив из руки в руку маленький коричневый чемодан, Цырин вошел в клетушку. Пропустив вперед какую-то старушку, за ним последовал практикант. Метрах в трех сзади держался Емелин.
— Пошел, — сказал Зенич, осторожно открывая дверку.
— Я его вижу, — спокойно сказал Гуляев. — Я вас понимаю, но подождите, пока подойдут вагончики. Отсюда вы его лучше видите, а он вас не видит. Он в клетке. Он никуда не денется.
Подъехали вагончики. Дежурная открыла дверь на поле. Емелин вышел перед Цыриным, замедлил шаг, преграждая ему путь к вагончикам. Когда же «пограничник» попытался его обойти, сзади вынырнул практикант и подхватил под руку, а лейтенант под другую и неторопливо повели в темноту. Сзади шел Гетьман. Никто ничего не заметил, не оглянулся даже — Зенич все хорошо видел. «Неплохая работа, — отметил он, — на четверку. Но учтите условия».