— Не ешь эти орехи! — сказала она. Гляди, вороны пробили их насквозь своими клювами! Они грязные! Если будешь есть их, ты можешь заболеть птичьим гриппом.
Вороны успокоились только с наступлением темноты. Фарида уложила детей в постель, рассказала им несколько узбекских народных сказок, и дети крепко уснули. Фарида лежала в ночной тишине, прислушиваясь к урчанию далекого, одинокого трактора, который работал во мгле на полях, окутанных туманами. Она думала о трактористе который рассказывал ей о своей несчастной любви. Бедный Газинияз, может он сейчас поёт печальную песню во весь голос, под шум трактора, глядя на поле, сквозь туман, который разрезает своим острым рыжим светом фар его единственный друг трактор «Алтай». Может быть, он с горячими слезами на глазах, вспоминает и мысленно разговаривает своей возлюбленной девушкой, которая умерла.
— Эх, почему многие и многие влюбленные разлучаются со своими возлюбленными? — подумала Фарида, глядя в ночное окно. За окном слышался тоскливый голос одинокого трактора, который доносился издалека и чудился ей симфонией ночных, безлюдных полей. Это симфония придавала ей душевное спокойствие. Внимая этой симфонии, она не заметила, как уснула. Ей снова снился сапожник Гурракалон, который сидя у открытого окна, шил для императора страны из резины тракторных шин пуленепробиваемые резиновые сапоги, шестьдесят шестого размера с золотыми подковками. За окном шел косой дождь. Фарида стояла у окна с биноклем в руках, который по указанию председателя колхоза Турсуна Таррановича дали Гурракалону, когда он работал сторожем кукурузного поля во сне. Она смотрела в бинокль на дождливый город, и увидела вдали репрессированного поэта с петушиным лицом, с птичьими глазами, с плоской головой и длинной шеей. Он стоял под печально светящим уличным фонарём во фраке и в соломенной шляпе, держа дырявый зонтик в чересчур коротких руках, и глядел на льющийся дождь. Он выглядел как пугало, который остался один на краю осених полей, под косыми дождями в холодные ночи. Репрессированный поэт смотрел с опаской вокруг и, записывал что-то в свой маленький блокнот в водонепроницаемом переплете, со сломанным калькулятором. При свете уличного фонаря, он писал мелким шрифтом на латыни. Он писал стихи маленьким карандашом.
Любовь
Тут прогремел гром, сотрясая город, словно канонада артиллерийских орудий. Молния освещало дождливую ночь своим зловещим ослепляющим светом. Вдруг над головой репрессированного поэта с печальным лицом, словно шаровая молния, взорвался уличный фонарь, и его дырявый зонтик с соломенной шляпой загорелся. Но поэт, вовремя сообразив, что это пожар, втоптал шляпу и зонтик в грязь и потушил пламя. Дождь начал усиливаться и перешёл в ливень, превращая улицы в быстротечную горную реку. Тут с улицы, которая проходила среди небоскребов, хлынула вода, и на перекрестке поднялась десятиметровая волна. На этой волне появилась надувная лодка рафтинг с двадцатью пассажирами. Люди, которые сидели в рафтинге, были одеты в форму НКВДешников сталинских времен. Они нервно махали револьверами, преследуя репрессированного бедного поэта с петушиным лицом, с птичьими глазами, с плоской головой и длинной шеей. Но они не успели. То есть репрессированного поэта с петушиным лицом, с птичьими глазами, с плоской головой и длинной шеей, унесло волной.
На таком самом интересном месте сон Фариды прервался. Она проснулась и встала. Потом вышла во двор полевого стана и увидела тракториста Газинияза, который при свете фонаря крутил гайки, гремя гаечными ключами, подбирая их на ощупь.
— Доброе утро, Фарида-апа — сказал он из-под бульдозера.
— Доброе утро — ответила Фарида. Потом спросила:
— А Вы спали сегодня или до сих пор работаете, Газинияз? — удивилась она.
— Да, спал, часа два и, думаю, что это вполне достаточно для меня. Знаете, я не могу спать долго, особенно на рассвете. Потому что я люблю рассвет, люблю, когда вокруг царит божественная тишина. В такие моменты воздух тоже бывает кристально чистым. Сидишь и думаешь о чём угодно, и никто тебе не будет мешать.
Начинает тихо светать, и на горизонте медленно поднимается солнце. На полях, невесомо порхая в утреннем воздухе, радостно поют жаворонки и ласточки. Ласточки летают низко, почти касаясь земли грудью.
— Как они поют, сидя на проводах, потягиваясь крыльями и греясь в лучах теплого утреннего солнца! — со вздохом сказал Газинияз.
— Да, Вы правы, Газинияз. Я тоже люблю прислушиваться к тишине на рассвете, люблю зори, когда весело начинают петь птицы. Голоса утренних птиц раздаются громко, и их голосам вторят эхом сады и сонные стены домов. Особенно в знойное лето, когда я прислушиваюсь к далекому стону удодов и с грустью улыбаюсь. В голосах птиц есть какая-то особенная боль. Когда слышу из-за полей голос далекой кукушки, или внимаю часами далекому стуку дятла, который доносится из ивовых и тополиных рощ, мне невольно хочется плакать. Глядя на поля и слушая песни птиц в садах и в ивовых рощах, я начинаю ещё сильнее любить нашу Родину — солнечный Узбекистан! — сказала Фарида.
В это время вдалеке, разрезая, словно острым стеклорезом, холодное зеркало рассвета, начали пронизать воздух беспорядочные петушиные переклички. Фарида пошла в сторону арыка, чтобы принять омовение. После этой процедуры она зашла в комнату, где спали её дети и начала молится Богу. После молитвы она, в соответствии с распорядком дня, которая составила сама, начала утреннюю уборку. Подмела территорию полевого стана и приготовила завтрак. После завтрака Газинияз на тракторе поехал в сторону поля, чтобы продолжить пашню. Бульдозер, поехал по проселочной дороге в сторону поля. Двигаясь как огромный железный сундук, он растворился в утреннем тумане.
После того, как поднялось солнце, и рассеялся туман, на полевой стан приехали Довул с агрономом Пиллаевом. Фарида посоветовалась с Довулом по поводу поездки в город для посещения одного больного. Довул даже не задумываясь ответил.
— Фарида-апа, Вы можете спокойно ехать в город. Вместо Вас я поработаю сегодня поваром Газинияза — сказал он. Фарида поблагодарила бригадира и начала готовится к поездке. Услышав о том, что они едут в город, дети Фариды безмерно обрадовались.
— Мамочка, ты нам купишь мороженое, как в тот раз? — спросила Зулейха.
— Нет, доченька, тогда было лето и можно было есть мороженое. А сейчас гляди, эвон какой холод. В холодный период времени дети не едят мороженое. Вы можете простудить свое горло и заболеть. Знаете, вместо мороженого я куплю Вам сладкое пирожное и напитки — ответила Фарида.
— Ура-а-а! — хором закричали дети.
Когда они приехали в город, Фарида выполнила свое обещание — купила детям пирожное и напитки. Мекоил с Зулейха ели пирожное, а Фарида, глядя на них, думала о встрече с Гурракалоном, и её сердце от волнения начало бится быстрее. После того, как дети съели пирожное и выпили напитки, они направились на базар и купили кое-что для Гурракалона. После чего поехали на маршрутке в сторону больницы, где лечился башмачник. Но в больнице Гурракалона не было. Оказывается, врачи его выписали из больницы, и он поехал к себе домой, в свой кишлак. Фарида стояла в приемной, словно девочка, которая нечаянно уронила тарелку на пол. Когда она собралась уходить, её позвала та знакомая симпатичная медсестра, которая ухаживала за Гурркалоном, когда он лечился. Она поздоровалась с Фаридой и протянуло ей конверт.