— Вы когда-то говорили: везет тому, кто сам себя везет. Ваше везение вполне закономерно.
Эта косвенная похвала тронула Киру Сергеевну, она жалела, что рано или поздно Шурочка уйдет и придется привыкать к другому человеку.
Широко, наотмашь распахнулась дверь, на пороге встал Жищенко.
— Да тут девишник! А я думаю, куда это Шурочка пропала?
Он прошел к столу, широко ставя короткие, кривоватые ноги.
— Тут, оказывается, дефицит, — увидел икру.
Кира Сергеевна пригласила сесть — к неудовольствию Шурочки. Подвинула хлеб, баночку с икрой. Он оседлал стул, принялся за дело. Шумно жевал, закатывая глаза, потягивал холодный кофе, сыпал словами:
— А я звоню-звоню — без последствий, ну, думаю, либо Кира Сергеевна вернулась, либо Шурочка к кавалеру выбежала…
Он громко смеялся, подмигивал Шурочке, косой чуб закрыл глаз, лицо его излучало добродушие, но на Шурочку это не действовало; строго сдвинув брови, она смотрела мимо него, в стену.
— Ее кавалеру, Николай Иванович, уже два года. — вставила Кира Сергеевна.
— Это ничему не мешает, — весело возразил Жищенко и принялся намазывать очередной бутерброд — медленно, истово, как будто священнодействовал. Потом впился в него зубами, опять зажмурился от удовольствия. Так и казалось: сейчас замурлычит.
Опорожнив баночку, удовлетворенно крякнул, поднялся. Переставил стул, опять сел, привалившись к спинке.
— Поскольку путь к сердцу мужчины лежит через желудок, считайте, Кира Сергеевна, что вы проторили этот путь.
— Между прочим, кофе варила не я, а Шурочка.
— Ну, а Шурочка, в скобках замечу, давно царит в моем сердце…
Шурочка встала. Сохраняя на лице каменное выражение, спросила:
— Я вам не нужна, Кира Сергеевна?
Кира Сергеевна засмеялась.
— Я уже вам говорила: вы мне всегда нужны.
Шурочка собрала чашки, салфетки, вышла. Жищенко проводил ее взглядом:
— Характерец!
Впрочем, сказал он это добродушно и тут же про Шурочку забыл. Загадочно смотрел на Киру Сергеевну, ждал, не спросит ли о чем. Она не спросила.
— Ну-с, начнем с новостей? На бюро горкома нас слушают по культуре…
— Эта новость с бородой: в июне.
Он поднял короткий белый палец:
— Не в июне, а в мае. Передвинули. Это — новость номер один.
Она пожала плечами:
— Какая разница?
— Разница есть, но ладно. — Он пристукнул ладонью по столу. Кира Сергеевна видела: прямо умирает от желания выложить другие новости.
— Ладно, это пока отложим, пойдем дальше. — Он причмокнул губами, как будто опять собирался вкусно поесть. — Новость номер два: некая дама города довольно крупно погорела…
Кира Сергеевна быстро взглянула на него.
— Из-за своего собственного супруга…
Сейчас я ударю его, подумала она. Испугалась, убрала руки, вцепилась в подлокотник кресла.
— Этот деятель, изволите видеть, умудрился попасть в медвытрезвитель. Казалось бы, жена за мужа не отвечает, тем не менее…
Она медленно передохнула. Нельзя же так, нельзя! Мне все время кажется, что вселенная вертится вокруг меня…
Жищенко продолжал — взахлеб, со вкусом:
— Ну, попал, сидел бы не рыпался, а то стал права качать, орал по пьянке, чей он муж и что им будет от его жены…
«Паршивая дубленка…»
— Что вы сказали, Кира Сергеевна?
— Зачем мне все это знать?
— Минутку терпения — и станет ясно.
Кира Сергеевна посмотрела на него. Неприятно было слушать все это, тем более, что она уже догадалась, о какой «даме города» идет речь.
— А там, в вытрезвителе, — увлеченно продолжал Жищенко, — то ли не поверили, то ли не испугались, в результате — пришла соответствующая телега, все вышло наружу, стало достоянием города. А фамилия-то, в скобках замечу, одна!
— Зачем мне это знать? — резко повторила она свой вопрос.
Жищенко вздыхал, кряхтел и вдруг выпалил:
— Скоро в этом уютном кабинете будет другая хозяйка!
Она не поняла:
— Как вы сказали?
Он медленно кивнул — раз и другой.
— Да, Кира Сергеевна, да, именно… Ведь оставлять даму там, — возвел он к потолку глаза, — уже нельзя. И снимать не за что. Дама будет слегка передвинута и сядет сюда, — показал он рукой на кресло.
Какая чушь, подумала Кира Сергеевна. Чепуха. Неплохой человек, неплохой работник, а занимается сплетнями…
Она закурила, встала, вышла из-за стола.
— Вы что же, вычислили это?
— Именно. Сопоставил два события. — Он выставил палец. — Вас по учреждениям культуры будут слушать не в июне, а в мае. К чему бы такая спешка? Теперь, — выставил он другой палец, — скомпрометированная мужем, дама уже не может оставаться на своем посту. Итак, — свел он пальцы, — в мае вас послушают и укажут, где вы недоучли, недотянули, недоглядели…
Она стояла лицом к окну, курила, смотрела, как ветер гонит по мостовой бумажные клочки. Откуда столько бумажек?
Жищенко уже говорил о погоде, о ранней весне, о том, что ремонтные работы пойдут рано, лето не должно быть дождливым…
— Не могут же быть подряд два года активного солнца? С меня хватит и одного, подумала она.
— Николай Иванович, у меня много работы…
— Все-все, исчезаю!
Он ушел. Кира Сергеевна вернулась к столу, оглядела кабинет. Окно с желтыми шторами, отливающий лаком паркет, шкаф с папками, на стене — писанный маслом этюд местного художника — раскрытое окно и густо свисающие ветви белой и лиловой сирени. Ей нравилось смотреть на эту картину. Начинало казаться, что и в самом деле тут, в глухой стене, вырублено окно, за которым буйно цветет сирень. Всегда — снежной зимой и слякотной осенью — можно вернуться в весну, стоит только зашторить окно и долго постоять у картины.
Картину я заберу с собой, ее подарили лично мне, решила она и спохватилась: о чем я? Какая чепуха, эти прогнозы Жищенко — известно, чего они стоит!
Она старалась припомнить, каким образом он соединил разные, несоединимые события, и не смогла. Опять оглядела кабинет. Как он сказал? «Будет другая хозяйка». Вычислил. А что, если не вычислял? Если знает?
Она схватила трубку прямого телефона, нажала клавишу.
Олейниченко не было, секретарша сказала, уехал на строительство стадиона, возможно, будет в конце дня.
Возможно, будет.
Вдруг и она уже знает? — подумала Кира Сергеевна и положила трубку. — И Шурочка знает — секретари всегда знают раньше всех. Сегодня ее словно прорвало, наговорила сладких слов. «Идеал современной женщины». Почему же не наговорить напоследок? Возможно, ужо все знают.
Она вызвала Шурочку.
— Ко мне никого?
— Никого. Звонил театр, но я не сказала, что вы вернулись.
Шурочка посмотрела на Киру Сергеевну, как бы спрашивая, так ли сделала. Кира Сергеевна молчала, и Шурочка решила высказать свои соображения:
— Театр придет с планом летних выездных спектаклей, а это ведь не горит…
С планом летних выездов. Значит, театр не знает. Пока не знает.
— Действительно, не горит, — сказала Кира Сергеевна.
Она отпустила Шурочку и долго сидела, вспоминала, как шла сегодня сюда с ожиданием чего-то хорошего. И всегда шла сюда с предвкушением радостной, трудной работы, всякий раз вставали перед пей проблемы города, судьбы людей, она любила и заседания, которых всегда много, и шоры, ведомственные конфликты, которые приходилось решать, — все, что давно стало жизнью. Как можно отнять все это? Зачем? И куда я пойду?
Вспомнила: Василий Васильевич уходит из гороно, вот прекрасный случай выпихнуть меня туда. Скажут: опыт работы, укрепление руководства. Подслащение пилюли. Но я не мячик, для распасовки не гожусь!
Она подумала, что Олейниченко может сегодня и не появиться. Ждать до завтра — значит мучиться весь день и провести бессонную ночь. И потом — какая бы беда ни ждала впереди, надо идти ей навстречу. Только так.
Она потянулась к телефону. Смутно понимала, что начинает суетиться и вообще делает но то, но остановиться уже не могла.
— Вилен Максимович? Это Колосова. Срочно нужно говорить с вами! — Она все это выпалила сразу, чтобы отрезать пути назад.