Нильсу не случалось присутствовать при совершении преступления, он никогда не видел, как просто место превращается в место преступления. Но смысл его работы был именно в этом: явиться на место преступления и заставить других увидеть его таким, каким оно было в момент совершения преступления.
— Снаряд с огромной силой пробил окно и черепную кость. Он сплющился, скорость снизилась, и наконец он вот здесь — видите эту большую дыру? — попал в другую стену.
Кранц обхватил рукой длинный металлический стержень, торчащий из дыры. Стержень показывал угол выстрела и сидел не прямо — выстрел был сделан с точки, расположенной выше окна.
— Боеприпас, которым было заряжено оружие, имеет в длину почти десять сантиметров. Но из ствола вылетает только его часть, и если отминусовать гильзу, то останется сантиметра три — три с половиной; этот снаряд пробил стену и упал в тюремный двор. А пуля, которая последовательно пробила стекло, человеческую голову и толстую бетонную стену, основательно сплющивается и больше всего напоминает потом старинную монету восемнадцатого века.
Гренс и Сундквист посмотрели на воронку в стене, оба слышали, как Якобсон описывал звук, похожий на свист плетки, удар был невероятной силы.
— Она где-то там, на улице. Мы пока не нашли, но скоро найдем. У меня там несколько полицейских из Аспсосского округа, ползают по камням и в траве, ищут.
Кранц пересек мастерскую и остановился у окна, где стоял Хоффманн. Красные и белые флажки на стенах, на полу, в потолке. Их стало больше, чем Гренсу запомнилось с ночи.
— Мне пришлось создать свою систему. Красные — для кровавых пятен, белые — для фрагментов тел. Я еще никогда не видел, чтобы тела разнесло на такие мелкие клочки.
Свен разглядывал два маленьких флажка, пытаясь понять, что же именно они означают. Он даже подошел поближе — он, который всегда избегал знаков смерти.
— У нас есть взрыв и куски погибших. И кое-что, чего я не понимаю.
Свен подошел к флажкам, он не боялся; его даже не замутило. Флажки — это не смерть, в них смерть не видна.
— Человеческая плоть. Тысячи кусков. Боеприпасы такого типа разрывают тело на части. Но — на большие части. И взрыва не дают.
Люди, разорванные на части. Свену оставалось до них всего несколько сантиметров, и они уже не были людьми.
— Так что мы ищем нечто другое. То, что взрывается. То, что разрывает тело в мелкие клочья.
— Например?
— Например, взрывчатку. У меня нет другого объяснения.
Гренс посмотрел на красные и белые флажки, на осколки стекла, на покрывавшую все сажу.
— Взрывчатку. Какую?
Кранц сердито развел руками.
— Тротил. Нитроглицерин. С4. Пластид. Пентил. Октоген. Еще что-нибудь. Гренс, я не знаю. Потому что мы пока еще ищем. А вот что я знаю… так это то, что взрывчатка была очень близко к телам. Может быть, прямо на коже.
Он кивнул на флажки.
— Да… сами видите.
Красные — для кровавых пятен, белые — для частей тел.
— Еще мы знаем, что при взрыве этого вещества выделяется сильный жар.
— И?
— Температура достаточно высокая, чтобы загорелся чан с соляркой.
— Да, воняет.
Криминалист несильно пнул чан, стоявший возле дыры, которая еще вчера была окном.
— Солярка, смешанная с бензином, дала адский дым. Солярное масло держат в бочках или в чанах в любой мастерской. На нем работают машины и прессы, им протирают рабочие инструменты. Но этот чан… стоял слишком близко к Хоффманну. И его сюда придвинули. — Кранц покачал головой. — Взрывчатка. Ядовитый дым. Чан оказался здесь не случайно, Эверт. Пит Хоффманн действовал наверняка.
— Наверняка?
— Чтобы и он, и один из заложников погибли.
Гренс заглушил мотор и вылез из машины. Махнул Свену — «поезжай вперед!», а сам зашагал через луг — прогулка длиной в тысячу пятьсот три метра, от Аспсосской тюрьмы до Аспсосской церкви. Ощущения от открытого, поросшего травой пространства смыли усталость бессонной ночи и вонь солярного масла, но не чувство, крепко засевшее внутри, чувство, которое комиссару не нравилось и которое, он знал, никуда не денется, пока он не поймет, что же упустил.
Надо было надеть другие ботинки.
Зеленое поле, издали казавшееся таким мягким, оказалось покрытым ямами и жидкой грязью. Гренс пару раз поскользнулся, тяжело упал на землю. К боковым воротам кладбища он пришел в брюках зеленых от травы и бурых от земли.
Гренс обернулся. Туман, разливавшийся утром, исчез, серые стены отчетливо рисовались в солнечном свете. Комиссар стоял там же, что и сутки назад, только тогда он еще не принял решения — того самого, об убийстве человека.
Среди могил ходили посетители с цветами в руках — супруги, дети или друзья, присматривающие за могилами. Гренс старался не встречаться с ними глазами, но внимательно смотрел на их руки, как те копают землю среди зеленых кустов и венков. Он как будто примерял все это на себя. Стоя у могилы, бессмысленной могилы, он не ощущал ничего.
Пластиковая заградительная лента тянулась между деревьями, растущими на кладбище, и временными столбиками. Гренс опустил ее рукой и перешагнул, высоко задрав негнущуюся ногу. У тяжелых церковных дверей ждали четыре человека. Свен Сундквист, двое полицейских в форме, из Аспсосского округа, и немолодой мужчина с пасторским воротником.
Гренс пожал ему руку.
— Густаф Линдбек. Здешний пастор.
Надо же — Густаф, с отчетливым «f». Гренс еле заметно улыбнулся. Наверное, мне следует сказать «Эверт», с отчетливым «w».
— Гренс, комиссар уголовной полиции Стокгольма.
— И вы распоряжаетесь всем этим? — Пастор приподнял пальцем заградительную ленту.
— Я веду расследование, если вы это имеете в виду. — Гренс приподнял пальцем ту же ленту. — Это вам сильно мешает?
— Я уже отслужил крещение и бракосочетание. Через час у меня погребение. Я хочу знать, смогу ли я провести заупокойную службу.
Гренс посмотрел на церковь, на Свена, на посетителей; те, опустившись на колени перед надгробиями, поливали цветы в узких клумбочках.
— Давайте сделаем так. — Он слегка подергал ленту, и два временных столбика упали. — Мне нужно еще раз обследовать кое-что в нижнем этаже церкви. Это займет с полчаса. В течение этого времени вы — но только вы! — можете пройти внутрь и приготовить, что нужно. Когда мы закончим, я сниму ленту, и прихожане войдут в церковь. А вот на колокольне я оставлю ленту еще где-то на сутки, в интересах следствия. Как, разумное решение?
Пастор кивнул:
— Я вам очень благодарен. Но… еще кое-что. Всего через час мы будем звонить по усопшему. Мне можно звонить в колокол?
Эверт некоторое время разглядывал башню и висящий там тяжелый чугунный колокол.
— Можно. На самом колоколе ленты нет.
Теперь двери в церковь были открыты. Церковный колокол. Красивое кладбище наблюдало за ним. Звонить по усопшему. Прошло уже полтора года, а он даже не выбрал ей надгробие.
Пастор вошел в тихую прохладную церковь, Гренс и Сундквист, войдя, сразу свернули направо, стулья все еще громоздились у стены. План разложен на алтаре возле единственного окна ризницы.
Свен! Что? Я хочу еще раз послушать. Кто он. На что способен.
Эверт держал в руках примерный план тюрьмы.
Антисоциальное расстройство личности. Неспособность считаться с чувствами других. Он медленно сложил карту.
Крайняя импульсивность, агрессивность, склонность к риску без учета безопасности, своей или окружающих. Неспособен испытывать чувство вины.
Карту — во внутренний карман пиджака, она больше не понадобится.
— Эверт, помогай.
Свен собрал, вылив остатки, шесть пластиковых стаканчиков с желто-красным знаком «Шелл» — несколько часов следователи, принимая решение о жизни и смерти, черпали энергию в унылом кофе из забегаловки с ближайшей бензозаправки. Он поднял несколько поставленных один на другой стульев, демонстративно подождал, когда Эверт возьмет другие стулья, составленные так же. Они покинули комнату, где скоро соберутся скорбящие, открыли дверь на ведущую в башню лестницу, торопливо заглянули в помещение, где проводилось богослужение. Пастор катил тележку с Библиями между рядами скамеек; заметив следователей, он помахал рукой.