— Итак?
Взгляд Вайатта блуждал по комнате, он готов был смотреть куда угодно, только не в глаза отцу - еще одна фобия, которой он страдал в присутствии Перси.
— Мэттью, — наконец в свойственной ему манере, бесстрастно произнес Вайатт.
— Что случилось с Мэттью?
— Думаю, он очень болен, папа, но он взял с меня слово, что я не скажу об этом ни мистеру Олли, ни мисс Мэри, ни тренеру. Но насчет тебя я не обещал ему ничего.
Перси вдруг показалось, что время остановилось.
— Что заставляет тебя думать, будто он очень болен, сынок? — Обращение сорвалось у него с языка непроизвольно. Оба сделали вид, что ничего не заметили. — Мне ты можешь рассказать все. Я слышал, как он кашлял в церкви, и подумал, что Мэттью простудился. Что заставляет тебя думать, будто речь идет не просто о простуде?
— У него жар. Я заставил его померить температуру. Термометр показал сто четыре градуса[20]. И он плохо выглядит. Я очень беспокоюсь о нем, правда.
Впервые в жизни Перси не обратил внимания на грамматические ошибки и корявый порядок слов, что обычно заставляло его скрипеть зубами. В голосе Вайатта он расслышал нотки отчаяния, и голубые глаза сына наконец встретились с его взглядом.
— Где Мэттью сейчас?
— Наверху, в моей комнате. Его родители думают, что мы пошли на тренировку. Но Мэттью еле-еле досидел до конца обеда.
Перси в ужасе спросил:
— Ты хочешь сказать, что они позволили ему уйти? Они не заметили, что он болен?
— Ты же знаешь Мэттью, папа. По его поведению никто не догадается, что ему плохо. Он боится, что если его родители или тренер что-либо заподозрят, то они не позволят ему сыграть в пятницу вечером.
— Тогда ты обратился не по адресу, Вайатт. Если он болен, я позову его родителей, невзирая на то, есть у вас игра в пятницу или нет.
Вайатт кивнул.
— Вот почему я пришел к тебе. Я знал, что именно так ты и поступишь. Жизнь Мэттью важнее какой-то дурацкой игры в футбол.
Прыгая через две ступеньки, Перси поднялся в комнату Вайатта. Сын следовал за ним по пятам.
— Вайатт, ты же дал слово!— обвиняющим тоном бросил Мэттью, когда Перси ворвался в комнату и он увидел выражение лица крестного.
—Я никогда не обещал тебе, что не стану ничего говорить папе, — возразил Вайатт. — Ты болен, дружище. Тебе нужен врач.
Перси приложил руку ко лбу мальчика. Он весь горел. Его зубы выбивали дробь, несмотря на одеяла, в которые завернул его Вайатт.
— Он прав, Мэттью, — сказал Перси.
Он вдруг ощутил металлический привкус страха. Ему не понравился цвет лица мальчика. Перси уже приходилось видеть подобную картину в 1918 году у своих товарищей по оружию, когда они высаживались на берег после окончания войны, развозя по домам смертельный вирус, унесший четыреста тысяч жизней. «О Господи, пусть это окажется не тем, о чем я думаю!» — взмолился он, чувствуя, что ноги отказываются его держать.
Но все оказалось еще хуже. Стафилококковая пневмония, поставил диагноз новый врач, сменивший на посту дока Таннера. Недавно открытые антибиотики были бессильны против нее. Никто не знал, где и как Мэттью подцепил это заболевание. Те, кто, окаменев от горя, сидели у его кровати, знали лишь, что болезнь развивается с сокрушительной скоростью и не поддается лечению. Только что Мэттью был здоров и полон сил, намеревался привести свою команду к победе, и вот он уже лежит в постели, задыхаясь и кашляя, с пеной на губах, а на тех, кто склоняется над ним, его зелеными глазами уже смотрит сама смерть. Отчаяние встретилось с отчаянием.
— Доктор, сделайтеже что-нибудь! — умоляла Мэри, вцепившись в рукав врача. Ее лицо превратилось в безжизненную маску.
Но он и другие специалисты, к которым обратились за консультацией, с горечью сошлись во мнении, что больше сделать ничего нельзя и остается только молиться о том, чтобы Мэттью выкарабкался. Его организм был молод, здоров и крепок, и медицинская история уже знала случаи, когда пациенты в его возрасте выздоравливали от страшного недуга.
В особняке Толиверов для Перси и Вайатта приготовили комнату, чтобы они могли быть рядом с Мэттью.
— Ты стал для него вторым отцом. Большей заботы не мог проявить никто, и Вайатт не мог бы любить Мэттью больше, даже если бы они были братьями.
Перси взглянул на своего друга - на мужчину, который знал, что это его сын и брат Вайатта умирает сейчас, - и не смог вымолвить ни слова: его душили любовь и тоска. Он был очень благодарен Вайатту за то, что тот сидел у кровати больного.
Именно Вайатта позвал к себе в последний час жизни Мэттью. Перси нашел младшего сына в коридоре, где тот ходил, натыкаясь на стены, как ослепший буйвол, опустив голову, ссутулившись и сунув руки в карманы, отупев от горя.
— Мэттью зовет тебя, сынок, — негромко сказал он, и, не говоря ни слова и избегая встречаться с ним взглядом, Вайатт последовал за отцом в комнату больного и робко переступил порог.
— Привет, Вайатт, — сказал Мэттью.
— Привет, дружище.
— Как идут тренировки?
— Без тебя не очень.
— Ладно, я постараюсь вернуться, если смогу.
Внезапно, словно подхваченный вихрем, Вайатт метнулся через всю комнату, схватил стул и поставил его у изголовья кровати.
— Никаких если!— выпалил он, напряженно вглядываясь в лицо друга. — Ты должен вернуться, Мэттью. Ты нужен нам, дружище. Ты нужен мне.
Мэттью помолчал. А потом прошептал, едва шевеля губами:
—Я вернусь. Может, ты меня и не увидишь, но я буду рядом. Ты, главное, наделай побольше дыр в их защите.
— Нет... — простонал Вайатт. Он схватил руку друга и крепко прижал ее к своей груди. — Нет, Мэттью... ты не можешь бросить меня одного, дружище.
Мэри отвернулась, ее глаза расширились от ужаса, а Перси и Олли склонили головы. Мэттью понял, что умирает.
Рядом с ним оставались те, кто любил его больше всех. Сасси и Тоби испуганно жались у дверей, Абель смотрел печальными глазами на происходящее со стула в углу, а Вайатт, Олли и Мэри стояли у изголовья. Один только Перси держался поодаль, глядя в окно на солнечные лучи, пронизывающие листву окутанных мхом кипарисов, которые вот уже больше века назад посадил Сайлас Толивер, перевезя их с озера Каддо. Фамильное предание Толиверов гласило: никто не ожидал, что кипарисы приживутся, но все, что сажали на своей земле Толиверы, приживалось и выживало, год за годом - несмотря на любые несчастья. Умирали только их дети.
— Папа...
Перси напрягся, но не обернулся. Вместо него ответил Олли.
— Я здесь, мой мальчик, — сказал он, и Перси услышал, как скрипнул его стул, когда он подался к сыну.
За окном полдень растворился в море синего и золотого. Кипарисы плакали.
— Все в порядке, папа, — проговорил Мэттью. Он больше не задыхался. — Я не боюсь умирать. Мне кажется, рай похож на наш дом, а Бог - на тебя.
Перси отвернулся от окна как раз вовремя, чтобы увидеть, как в последний раз вспыхнули зеленые глаза, устремленные на Олли. Потом веки дрогнули, закрылись, и свет погас.
Глава 43
Перси казалось, что в последующие дни Мэри ни разу не отошла от окна гостиной, глядя на восстановленный розовый сад. Когда бы он ни пришел - утром, днем или вечером, - он неизменно заставал ее там. Отчужденная и отстраненная фигура, ушедшая в себя. Перси был бессилен утешить ее. Он не мог взглянуть в скорбящие глаза матери своего сына.
— Cherie...— пытался утешить ее Олли, обнимая напряженно сведенные плечи, гладя ее по голове, касаясь губами высоких, стоически застывших скул. — Ma cherie[21] ...
Наконец терпение Перси лопнуло. Она заживо похоронила себя, обратившись в статую у окна.
— Мэри? — негромко сказал он, кладя ладонь ей на плечо.
К его удивлению, она схватила его руку и прижала к своей ключице, словно давно ждала этого. Они были одни в доме. Олли ушел в магазин, а Сасси отправилась на рынок. Перси пришел по просьбе Сары, чтобы оставить в коридоре корзинку с письмами от одноклассников Мэттью.