1985
Марьяновка — мой отчий дом. Там я родился, впервые услышал удивительные народные мелодии. Счастлив, что мои юные земляки любят песни не меньше, чем я. Хочу подготовить вместе с ними большую концертную программу ко Дню Победы. Непременно включим в нее поэтичные украинские колядки. Ведь все лучшее в человеке начинается с Родины, с ее напевов. Еще хотелось бы исполнить “Реквием” Берлиоза, посвященный парижским коммунарам, кантату Шапорина, где есть призыв старого воина “В этот час, когда трубы победно звучат, вспомним братьев ушедших...”
1985
...Да, я собираюсь сейчас в Марьяновку. Приедут и немногие, оставшиеся в живых ветераны 165-й дивизии, они отстаивали в жестоких боях Марьяновку, они и освобождали ее. Там почти у каждого дома могилы погибших. Цветущее это село было почти изничтожено войной...
* * *
...Дорогие земляки, дорогие друзья-ветераны! Что в человеке главное? Память. Чтобы она жила в сердце каждого, чтобы не терялась связь поколений, мы должны неустанно рассказывать молодежи о героической военной поре, о том, что пережила страна. Вместе с детским хором мы даем концерт Памяти, посвященный павшим на полях сражений и нашей Великой Победе.
1985
25 лет тому назад, в 1943 году мы стояли на улице перед памятником Шевченко в Харькове, когда на Холодной горе находились еще остатки фашистских войск. Город был в дыму, кругом руины. Нас окружили люди. Сколько было вопросов! Очень искренних, подчас совершенно неожиданных.
Вспоминается и другое. Летели мы над харьковской землей. Летели высоко, города не видно. Вдруг командир просит меня подойти и взять наушники. Я услышал украинскую песню “Солнце низенько” в моем исполнении. “На Ваш голос летим, — сказал пилот, — это радиомаяк, наш ориентир”. Очень странное чувство — самого себя слышать в облаках.
В первые дни освобождения Харькова мы с А. Довженко на “пикапе” ездили по городу, там, где можно было, между руин. Знаменитый довженковский текст кинохроники “Украина в огне” писался им у разрытых массовых могил в Харькове. “Смотрите! Не отворачивайтесь! Наша смерть — это Ваша жизнь, это Ваше духовное воскресенье”. Вспоминается встреча, тоже в те дни, с А. Толстым, председателем комиссии по расследованию злодеяний фашистов, с Павлом Тычиной. Незабываема беседа с командованием наших войск в полуподвальном помещении, которое освещалось керосиновыми лампами и свечами. Помню, как на окраине Харькова я видел падающий в огне наш разбитый самолет. А село Нижние Проходы, где мы базировались, хата, где я жил! Все это я хочу увидеть еще раз. Местам героических сражений хочу благодарно поклониться.
И вот сегодня мы доброй и благодарной памятью вспоминаем отдавших жизнь за нас, за нашу Родину, за наш сегодняшний мирный день.
Низко склоняем голову!
1968
Почему мы, я и моя семья, здесь, в этом номере 315 гостиницы “Националь”? Здесь я жил во время войны. Если бы стены могли рассказать все, что они видели и слышали. Многое… Москва темная, ночной пропуск... Сейчас солнце осветило Красную площадь. В то время она была почти безлюдна.
С этого балкона мы видели громадную яму, и в той яме находилась смертельная игрушка, которая, к счастью, не взорвалась. Это была бомба больших размеров. Мастера-солдаты выкопали ее, увезли, а мы все это видели...
* * *
Я бывал на многих фронтах и видел тяжелое, незабываемое. Но выступать без винтовки артисту на фронте... Сложно. Об этом надо подумать. И тогда у меня было отчетливо в сознании — как бы не зародилась мысль у того, кто идет через минуту в сражение, в атаку: я иду защищать Родину, а в землянке — все же в тылу, остался человек, который тоже мог бы взять в руки винтовку. Прошло уже столько лет, но мои чувства такие же, какие были тогда, на фронте. Сложно это.
* * *
Как не вспомнить, что Максим Дормидонтович Михайлов спел в частях действующей армии, прямо в окопах, около тысячи раз предсмертную арию Сусанина. Аккомпанировал ему скрипач Большого театра, но не на скрипке, а на баяне. И это хорошо звучало. Когда он пел, его слушали в окопах, ему верили…
* * *
Сохранилось фото: Куйбышев, оперный театр. На сцене оркестр Большого театра. С. Самосуд за пультом. На этом фото М. Рейзен, А. Батурин, В. Дулова, Д. Шостакович и я. Это на одной из репетиций 7-й симфонии Шостаковича. Был А. Н. Толстой. После этого появилась статья в “Правде”, где написано примерно так: этот полувзрослый, полумальчик с волосами, которые никак невозможно уложить на его голове, создал необычайную вещь. Толстой сам признавался, что он не все слышит в музыке, “но что-то мне дано, что я разбираюсь, где хорошо, а где плохо”. Так вот — это гениально! Этот мальчик гениальный!
Он подходил к Шостаковичу и повторял: “Мальчик, ты гениальный!”. А написал он о том, что в войну и художники ковали оружие каждый как мог...
* * *
Вспоминаю наши выезды на фронт, в Перхушково, где был штаб во время обороны Москвы. Помню, как играл Эмиль Гилельс — рояль стоял на двух грузовиках.
А сколько погибло наших товарищей — Окаемов, Редикульцев, Корф, Рудин... Сколько кинооператоров... Светлая им память!
В годы войны я очень часто пел вальс “На сопках Маньчжурии”. Текст его мне дала из Ленинской библиотеки Т. Л. Щепкина-Куперник — обаятельный поэт, которую я знал лично,— но он не подходил по-ритму, не “ложился” на музыку. Нам пришлось самим приводить его к законченной форме.
Были мы и в Сталинграде. Концерт был на площади. Пел я классическую программу, а потом, когда стало уже темно, с факелами и цветами шли на поклонение героям Отечественной и гражданской войн. При всем волнении, охватившем меня, заметил я молодого человека, прикуривавшего от Вечного огня. Это больно врезалось в память. Потом, много лет спустя, я обращался к местным властям с предложением-проектом чествования памяти погибших в сражении под Сталинградом и кое-что из предложенного мною находит отражение в наши дни...
* * *
Как возникло желание воскресить во время войны знаменитый вальс “На сопках Маньчжурии”?
Случилось так, что Алексей Алексеевич Игнатьев, воевавший в японскую войну 1904—1905 гг., был тогда, когда я начал потихоньку наигрывать на рояле этот вальс. Он необычайно воодушевился: “Слушайте, это же божественная музыка, она меня до слез трогает...” Он начал вспоминать слова... Один из куплетов он мне и подсказал. Но ведь одного куплета недостаточно, вальс не имел концовки. Мы долго работали над словами и музыкой: Сергей Михалков, Александр Цфасман и я. Первый раз исполнение этого вальса прошло по радио. А потом не было такого концерта во время войны, где бы я не пел этот вальс...
* * *
Помню эпизод из военной хроники, собственно, одну из немногих своих съемок на фронте, которую я видел тогда же, во время войны.
Я с гитарой, вокруг — бойцы. Они необычайно дисциплинированные, очень внимательно слушали. Я думал, что они так слушают, потому что я, мол, такой певец... Но оказалось, что самолет, который пролетел во время съемки над нами, был немецким разведчиком, и командир дал неслышную команду “сидеть смирно”, чтобы не выдать своего присутствия. Люди военные знают, что за разведчиком сразу может быть налет авиации. Потом мне говорил оператор этой съемки: “Сейчас после разведчика будет налет и будет не один самолет”. А я ему отвечаю: “Вот Вы сейчас бы меня сняли, когда я понял, что это было на самом деле. Вовсе уж не такой я храбрый!”.
Надо сказать о кинооператорах на войне. Много они сделали, и многие-многие не вернулись! Честь им и слава!
* * *
23 августа 1943 года. Наши войска вторично вошли в Харьков. Положение было трудное. Тот, кто помнит Харьков, знает, что немецкая артиллерия еще стояла на Холодной горе, а мы уже входили там, где сейчас Парк имени Шевченко. В этой части города.
Нам прежде всего угрожало удушье: нечем было дышать. Все эти старинные одноэтажные домики — они не горели, дымились, тлели. И от этого был страшный смрад.