2
Гейзер
Из пепельно-вареного песка
Струятся с шипом клубы серных дымов.
Геенна огненная здесь близка:
Здесь место падших серых серафимов.
Толпится мелкий и унылый лес
Вокруг насторожившейся поляны,
И дымка теплых призрачных завес
Качается над водоемом пьяно.
А кипяток с каменьем заодно
Края ноздристо вылепил, как соты.
Подобьем жизни выстилают дно
Ослизшие кремневые кислоты.
Но вот, с шипеньем, брызгая слюною,
Длинноволосый водяной старик
Вздымается из водоема вмиг –
И оседает пенною копною.
3
Красные Камни
…На вершине Красных Камней.
«Гайавата», Лонгфелл
У красных каменных истуканов
Нет ни глаз, ни лиц.
Вот сейчас повернутся, привстанут
И потом обрушатся ниц.
Это скалы кровавого камня,
Красней, чем каленый кирпич,
Точно стены застывшего пламени,
Нависли тебя настичь.
В переходах узких ущелий
Ты будешь блуждать, пока
В каком-то диком веселье
Не двинется чья-то рука.
И тогда по кровавым склонам,
Догоняя тебя во рвах,
Покатится шаром каленым
Какой-то скалы голова.
МАУНА КЕА
Мауна Кеа – «Белая гора»
Остров Гаваи
Белые волосы белая дева
Разостлала по склону горы.
Волосы тают – из горного чрева
Горячо выходят пары.
Белая женщина с Мауна Кеа
Иногда меняет жильё:
В огненном озере Килауэа
Ты заметишь однажды её.
Трудно пролезть сквозь кустарник охио,
Пламенеют щетки-цветы…
Ты не ходи тут – дороги плохие,
Уходи еще до темноты:
Вдруг по тропинке прорвется сверканье –
Это значит – по камню скребя,
Белая женщина в скрытом вулкане
Вдруг учуяла мясо – тебя.
БУРЯ
Захлестало дождем,
А мы молоньей жжем,
А мы рощу дубовую сломим,
А мы стадо зеленое – громом!
Облака глубоки,
А дубы, как быки,
И ревут, и мычат над кустами,
И стегают по ветру хвостами.
Суковат и рогат
Каждый кряжистый брат,
Да с корой он мохнатой и рыжей,
Да с дуплом и с наростом, как грыжей.
Коли жизнь дорога,
Так рога на врага –
Коли буря хватает арканом,
Набодается дуб с ураганом!
ЕДИНОРОГ
Гобелены
Блестит слюда в тяжелой, грубой кладке
Ограды привезенного аббатства:
На матовый французский известняк
Блестящий гнейс Америки наложен.
Сурово, бедно строили в Европе
Тогда, когда у нас Батый пронесся.
Нам что? – Сгорели, да в леса забрались,
Да натесали топорами щепок,
Хором, хибарок, городищ да тынов.
А там точили хрупкий доломит
Да ткали пестрые запоны
В холодных замках стены закрывать.
И вот висят в музее над «Гудзоном» –
Рекой холодной, синеватой стали,
Бретанской Анны гобелены.
Войди в суровый полутемный зал,
Где выткана в шелках судьба единорога:
В узорчатом лесу среди цветов
Скрывается великолепный зверь,
Как кипень белый, быстроногий,
С козлиною бородкой в два витка
И с длинным, точно винт с нарезкой, рогом.
Живительней становится вода,
Когда он рог в источник погружает.
И звери с человечьими глазами
На гобелене воду пьют,
И в каменном бассейне нежно
В полцвета шелка отражен фазан;
Нагнулся, пьет, и дрогнул хвост цветистый.
Ай! Скользок белый мрамор водоема!
Но зверя надо заколоть:
Охота – благородная забава.
Зверь окружен, но, яростно брыкаясь,
Он пса неловкого пронзает рогом.
На белой шерсти – алые потоки:
– Еще копьем узластым садани!
И вот, убитый зверь
Обвис бессильно на седле
И с торжеством доставлен к замку.
Людовик с Анною Бретанской
Охотников встречают благосклонно.
Но лица деревянные валетов
Темнеют: взоры короля
В глазах его невесты тонут:
Не надо им единорога…
Туристы ходят, смотрят и уходят.
Темнеет в комнате суровой.
Вечерний свет исчезнет скоро в окнах.
Но будут в темноте упорно
Всё так же вот искать глазами
Друг друга испитой король
И бледная, худая Анна.
Что нам до них – они давно истлели.
Но вот, линялый гобелен,
Которым санкюлоты закрывали
Картофель от мороза в погребах,
Хранит для нас в веках, как память,
И этот взгляд, и эти лица,
И рот, открытый в муке смертной –
Извечную судьбу единорога.