— А когда свадьба-то? — спросил растерянный Данила.
— Осенью, как водится, — дед покосился на дверной проем, уловив там некое шевеленье.
— А… а невеста?..
— Что невеста?
— Коли я ей не по нраву придусь?
Дед рассмеялся.
— Придешься ты ей по нраву! Еще что?
— Поглядеть бы на нее… В какой храм она молиться ходит?
— Пока на нее глядеть рановато. Да я тебе вот что скажу — я тебя, дурака, полюбил, и образину страхолюдную тебе бы не сосватал. А теперь ступай! Богдашка! Семейка! Тимоша! Поздравьте жениха!
Тут, откуда не возьмись, явились друзья, подхватили под руки, с шумом и гоготом поволокли прочь с конюшен, в домишко, где уж по случаю возвращения был накрыт по-мужски простой и скромный стол — две сулеи, чарки, две миски с пирогами, третья с капустой, четвертая с солеными огурцами, пятая с рыжиками, да блюдо с нарезанным салом, да другое — с орехами, пастилой и финиками.
Тимофей стал разливать по чаркам вино.
— Братцы-товарищи, откуда мне дед ту невесту выкопал? Кто-нибудь ее видал? Какова собой? — спрашивал разволновавшийся Данила.
— А кто его разберет! У него пол-Москвы в родне. Где-то которая-нибудь из баб присмотрела, да и сговорились. Ты не бойся, свет, бесприданницей не окажется, — утешил Семейка.
Вошли братья Анофриевы, вошел беспутный Родька, дружок Ваня вошел с приветливой улыбкой, в домишке стало тесно, здоровенные и плохо вымытые лапы лупили Данилу по плечам, выражая так свое соучастие в его радости и похвалу: вот дожил, признан на конюшнях достойным человеком и женится!
Суматоха в Данилиной голове достигла предела. Невеста вдруг какая-то, а что же Настасья? Прощай, стало быть, кума Настасья? Да ведь все равно нельзя на куме жениться, ни один поп не повенчает…
Упрямство вскипело. А нет же, рано прощаться с этой бесовкой… еще поглядим, кто кого!..
Конюхи взялись за чарки.
Начать должен был бы Тимофей, но его опередил Богдаш — поднял чару и крикнул зычно:
— Быть добру!
И конюхи откликнулись, малость вразнобой, зато от всей души:
— Быть добру!