— И все-таки — трудности эмиграции, непривычное окружение, депрессия…
— Это вы мне говорите о трудностях современной эмиграции? Да ведь нынешняя эмиграция, за редчайшим исключением, дело в высшей степени добровольное, и за право эмигрировать люди борются годами! Знаменитый академик-диссидент Сахаров как-то даже объявил эмиграцию важнейшим из прав человека.
— Не понимаю я вашего Сахарова.
— Признаться, я тоже.
— А может быть, она и была диссиденткой?
— С чего это вас вдруг на политику потянуло, инспектор?
— Разве не бывает политического самоубийства в знак протеста?
— Отвратительнейший способ привлечь к себе внимание! Это верный признак истероидной психопатии — себя не пожалею, но заставлю всех считаться с собой! Но мы-то имеем дело явно не с политическим самоубийством, а с бытовым, и скорее всего, на личной почве. Для некоторых слабых духом натур самоубийство — единственный доступный способ отомстить обидчику.
— А что вы скажете об этом, графиня? — Инспектор достал из портфеля еще один пакет и вытянул из него белый вязаный платок.
— Ну-ка? — Апраксина внимательно осмотрела платок, помяла его в руках, зачем-то понюхала, затем вытянула одну нить и оторвала от нее кончик. — Дайте мне вашу зажигалку, инспектор!
— Пожалуйста!
Апраксина поднесла пламя к обрывку нити, понюхала обгорелый кончик и сказала:
— Настоящий оренбургский платок, не чета тем сувенирам, которые продают в России иностранным туристам. Это не современное производство: теперь не прядут на шелковой основе, а пускают нейлоновую нить. Любопытно, как она его стирала? Платок слегка пожелтел от времени, но не сел и не утратил узора. Жаль, что нельзя ее расспросить… Ну что ж, возвращаю вам вещественные доказательства, инспектор, и еще раз отказываюсь от участия в этом деле. Я совершенно уверена, что вы обойдетесь без меня. Через соответствующие организации вы установите личность Неизвестной и выясните обстоятельства ее жизни, приведшие к самоубийству. А может быть, появится и косвенный или даже прямой виновник ее гибели — тот, кто ее к самоубийству подтолкнул. Желаю успеха!
— Вы отказываетесь помочь полиции в этом деле?
— Не вижу никакой необходимости влезать в него с самого начала. Но позже, если вдруг возникнут какие-то трудности «на русскую тему», я всегда буду готова вас принять и побеседовать, дать совет, может быть. Звоните мне в любое время: вы знаете, что я люблю с вами поговорить, инспектор!
— Взаимно, графиня. Ну что ж, не смею настаивать…
Апраксина встала, аккуратно сложила платок и положила его в коричневый пакет.
— Прошу прощенья, графиня, это пакет для обруча.
— Извините, инспектор. — Апраксина послушно извлекла платок обратно из пакета, и тут что-то со звоном упало на пол. Оба наклонились и увидели на полу маленький крестик на цепочке: видно, он зацепился за оренбургский платок, когда графиня его вынимала из пакета.
— Что это? — воскликнула она.
— Ах, чуть не забыл! Еще одно украшение, бывшее на покойной, — сказал инспектор, поднимая и передавая Апраксиной крестик.
— Это не украшение, инспектор. Это нательный крестильный крест, такие не носят напоказ. Значит, она была верующая. Погибшая христианская душа…
Графиня Апраксина снова села за стол, подперла голову ладонью левой руки, а правой принялась раскачивать перед собой крестик на простенькой серебряной цепочке. На ее задумчивое лицо легла тень, тонкие брови сдвинулись к высокой переносице породистого носа.
— Сядьте, инспектор! Я передумала — я берусь за это дело, — вдруг сказала она и принялась складывать в пакет вещественные доказательства.
— Я очень, очень рад, дорогая графиня! А можно спросить, почему вы вдруг передумали и решили взяться за это дело?
— Охотно вам отвечу. У меня появились сомнения, что это самоубийство. Возможно, что мы имеем дело с доведением до самоубийства — а это получается уже совсем другая картина. В этом случае мы, правда, вряд ли сумеем оправдать Неизвестную в глазах Церкви, но зато сможем хотя бы наказать виновника того, что она будет похоронена без отпевания. Но я не исключаю, что это вообще не самоубийство, а убийство, замаскированное под самоубийство. В этом случае наш христианский долг найти убийцу, чтобы убитая могла быть похоронена по полному православному обряду, чтобы в Церкви служились по ней панихиды, чтобы ее поминали на литургии. Это очень, очень важно для ее души. Вот душе Неизвестной я и хочу помочь.
— Спаси вас Бог за эти слова, дорогая моя графиня!
— Спасибо, инспектор. Итак, что там у вас запланировано дальше?
— Я собираюсь вызвать на беседу Аду фон Кёнигзедлер, пока это единственная ниточка.
— Когда?
— Я уже послал ей приглашение на 10 часов завтрашнего дня.
— Отлично! Я приеду к вам заранее и буду скромно сидеть в вашем кабинете в качестве секретарши — в углу, за компьютером.
— А я буду время от времени смотреть на свой монитор и читать ваши подсказки, — с энтузиазмом подхватил чрезвычайно довольный Миллер.
— Иногда они оказывались полезными, не так ли, инспектор?
— Не скромничайте, графиня! В «русских делах» вы незаменимы!
— Повторяйте это почаще: вы же знаете, как мы, старушки, любим лесть.
— Да какой из меня льстец, графиня! Просто у меня от сердца отлегло, когда вы согласились участвовать в этом деле.
— Комплимент был на веревочке: только я растаяла — а вы уже тянете его обратно!
— У меня всегда найдется для вас новый, — галантно ответил Миллер, поднимаясь. — Итак, завтра в девять?
— О’кей, — сказала графиня.
Глава 3
— Пришла дама и утверждает, что вы ее ждете, — доложил по телефону дежурный.
«О, мой Бог! — подумал Миллер, взглянув на часы. — Уже без четверти десять, а графини все нет. Наверняка это фон Кёнигзедлер спешит покончить с неприятным делом. Принять ее сразу или попросить подождать в приемной?».
Он вышел в приемную, раздумывая на ходу, как поступить с визитершей, но решить ничего не успел: дверь, ведущая в приемную из коридора, резко распахнулась и вошла высокая дама в развевающемся на ходу шелковом черном плаще и зеленой шляпе с широкими полями. Под полями сверкали большие переливчатые очки, длинные черные волосы свисали по бокам лица, наполовину закрывая резко нарумяненные щеки. Рот был накрашен ярко и выразительно — то есть обведен почти черным контуром. На плече у вошедшей висела совершенно немыслимая сумка: как только инспектор ее увидел, он на минуту позабыл обо всех своих заботах и ему захотелось протереть глаза. Сумка была из ярко-зеленой кожи, большая, квадратная, а спереди на нее была нашита меховая аппликация головы пантеры в натуральную величину — с узкими зелеными глазами и с высунутым из пасти красным языком-застежкой. В некотором ошеломлении инспектор завороженно глядел на раскачивающуюся звериную голову. Затем он встряхнулся и проговорил приветливо:
— Госпожа фон Кёнигзедлер, вам придется немного обождать здесь, в приемной. Я жду мою секретаршу, она что-то опаздывает.
— Неправда! — хрипловатым резким голосом заявила странная дама. — Ваша секретарша никогда не опаздывает!
Бросив эти странные слова, она обошла стоявшего в ошеломлении инспектора и направилась прямо в раскрытую дверь его кабинета.
— Э, позвольте! — начал инспектор. — Я попросил бы вас… Почему вы так бесцеремонно?
— Терпеть не могу церемоний! — бросила на ходу таинственная дама. — Входите и закрывайте дверь, инспектор! Я очень торопилась, но не предусмотрела, что эти каблучища меня подведут! Ох, как я рада, что Ада фон Кёнигзедлер меня не опередила! Теперь хоть разуться можно, — сказала Апраксина уже своим голосом и, сбросив туфли на высоченных каблуках, затолкала их под компьютерный столик, а потом уселась за него, со вздохом наслаждения вытягивая ноги. — И как только молодые носят эту травматическую обувь?
Шляпу она тоже сняла и повесила на спинку стула, а наводящую трепет сумку поставила перед собой на стол — мордой к двери.