— Почему же? — удивилась Апраксина. — У меня свой дом, а люди из Советского Союза, как я слышала, неприхотливы.
— Если у вас свой дом, так отчего не пригласить хоть пять человек сразу? — благодушно сказала Люся. И добавила по-русски: — Особенно если денег невпроворот.
— А это ты с чего взяла? — подняла брови Мириам Фишман.
— Ну как же — свой дом! — Потом Люся снова обратилась по-немецки к Апраксиной: — А вы вот что сделайте. Каждой семье выделите комнату и поставьте всем раскладушки, покажите, где у вас кухня, холодильник и стиральная машина, — и пускай днем все живут сами по себе, а вечером собирайтесь в гостиной для общения. Я примерно так и делаю, хоть у меня своего дома нет, а только трехкомнатная квартира: две комнаты — гостям, а и одной мы с мужем. Ну а вечерами мы все собираемся на кухне, естественно.
— Тебе хорошо, — проворчала Гуля. — А у меня всего две комнаты. Спальня — гостям, сама сплю в гостиной на диванчике, рядом пес на коврике, а хочешь уединиться — пожалуйста, в ванную! У меня теперь там и книги лежат, чтоб можно было почитать в тишине и покое… И все-таки, девочки, какое это счастье, что они могут теперь вот так, почти запросто, к нам ездить! Кто бы мог подумать — ведь расставались навечно. Можно сказать, до встречи на Страшном суде расставались!
— Ходят слухи, что скоро и нас пускать будут, — заметила Мириам Фишман.
— Ну, это вас пустят, которые по израильской визе на историческую родину ехали, да не доехали. А нас, которых КГБ насильственно эмигрировало, навряд ли скоро впустят. Разве что еще лет через десять, если вся эта перестройка до того не накроется.
— Типун тебе, Гуля, на язык и два под язык! — сказала Люся. — Но ты правильно сказала: конечно, это счастье, что мы смогли встретиться с нашими близкими… Ну вот, совсем вы меня разволновали, а мне еще две пленки перепечатывать! — Она вздохнула, натянула наушники, нажала ногой педаль, шнур от которой шел к магнитофону, — бобины начали вращаться, и Люся лихо застучала на машинке.
Следом за ней надела наушники и Гуля.
— Теперь, надеюсь, вы поняли, как обстоит дело? — спросила Апраксину Мириам Фишман. — Так что хорошо подумайте, стоит ли приглашать всех ваших кузин и кузенов в одно время.
— Ах, важно заранее послать всем приглашения, а уж потом все как-нибудь да устроится! — сказала Апраксина.
— Ну, как знаете, мы вас предупредили. Вот вам бумага для писем. Если можно, пишите разборчивей. Люся, у тебя еще много работы на сегодня?
— Две пленки Рафаила Бахтамова. Рафик — это еще тот подарочек!
— Тебе не нравится Бахтамов? — подняла брони Мириам Фишман.
— Очень нравится. Читать и слушать. Но только не печатать! У него такие обороты, что чувствуешь себя полной синтаксической идиоткой.
— Помочь тебе?
— Рафика — не отдам!
— Ладно, расшифровывай своего Рафика. Переводы писем нашей ностальгирующей дамы я сделаю сама, а перепечатывать их посадим Аду. Пели, конечно, она сегодня соизволит явиться.
Апраксина между тем уже писала письмо с приглашением своему покойному двоюродному брату Алексею Петровичу Воронцову-Голицыну. Она решила не выдумывать имен, чтобы потом не запутаться, а брать их с дорогих могил в Сент-Женевьев де Буа — русского кладбища в Париже. Алексей Петрович был похоронен во втором ряду от главного входа.
«Дорогой Алексей Петрович, — писала Апраксина, — я буду рада видеть Вас у себя в гостях в любое удобное для Вас время. У меня свой дом с садиком, Вам будет у меня удобно и покойно…» «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Алексия, — думала она при этом, — и не постави мне в вину упоминание имени его всуе. Ты знаешь, Господи, что я делаю это не из озорства, а единственно по причине моей негодной старушечьей памяти».
Графиня, однако, с Господом несколько пококетничала: память у нее пока что была отменная, грех жаловаться, но было у нее издавна правило сочинять как можно меньше «легенд», используя вместо них добротный жизненный материал, чтобы потом ненароком не забыть чего-нибудь и не запутаться.
Она дошла уже до середины письма, когда звякнул колокольчик на двери, и в бюро вошла Ада фон Кёнигзедлер собственной персоной.
— Всем пламенный привет! — объявила она с порога по-русски.
— Как дела? — спросила Мириам Фишман, также по-русски. Обе машинистки тоже подняли головы и с интересом смотрели на вошедшую.
Вместо ответа та подняла над головой ключ от машины.
— Тебе вернули машину? Прямо так — без всяких заморочек? — удивилась Мириам Фишман. — Ну, голубушка, ты меня разочаровала в отношении немецкой полиции.
— А ты бы хотела, чтобы меня сначала потаскали на допросы? — усмехнулась фон Кёнигзедлер. — Кто бы тогда работал на тебя, стуча на машинке?
— Много ты на меня настучишь! — усмехнулась хозяйка бюро. — Но слава Богу, что для тебя эта жуткая история, кажется, кончилась благополучно.
— Тьфу, тьфу, тьфу!
— Очень волновалась?
— А ты как думаешь? Я только тогда поверила, что все обошлось, когда получила машину и села за руль.
— Как это ты не врезалась куда-нибудь с перепугу… Сделать тебе кофе?
— Сделай, пожалуйста! Фу-у, устала… — она села к свободной машинке и стала перебирать стопку магнитофонных бобин. — Это все надо сдать сегодня?
— Нет, твои пленки все на завтра, можешь не смешить.
— Отлично! Люсенька, ты не сходишь в кафе па уголок за бутербродами? Возьми восемь штук с икрой — сегодня можно кутнуть, есть повод!
Благодушная Люся сняла наушники, выключила магнитофон, машинку и поднялась.
— Сядь на место и печатай дальше! — вдруг резко сказала Гуля. — В пять придут со станции за текстами. А тебе, Ада, нечего кутежи устраивать — не с чего!
— Я хотела к кофе…
— Обойдется еврейский праздник без марципанов. Ты у нас, кажется, худеть собиралась? Тебе икру есть вредно, а нам неохота. Вон там в шкафчике есть финские хлебцы.
Ада фон Кёнигзедлер пожала плечами:
— Было бы предложено…
— Считай, предложение было сделано, но мы смогли от него отказаться, — и Гуля свирепо заколотила по клавишам.
— Правда, не надо бутербродов, Ада. Я сейчас шарю настоящий арабский кофе для всех, к нему ничего не полагается. Настоящий арабский! Свекровь прислала из Хайфы.
— О! То, что доктор прописал! — сказала Ада.
Апраксина заметила, как дернулась спина у Гули, которой и эта реплика фон Кёнигзедлер тоже чем-то не понравилась.
— Замечательная у тебя свекровь, — сказала Ада фон Кёнигзедлер, настраивая магнитофон. — Вы с Виктором уже три года как расстались, а она так сердечно к тебе относится.
— Так мы-то с нею не разводились! И потом, она ведь души не чает в Антошке…
Некоторое время в бюро все работали, лишь хозяйка хлопотала у кофеварки в нише за занавеской. Когда она вернулась и села за свой стол, Ада фон Кёнигзедлер бросила печатать и подсела к ней.
— Так что же все-таки было в полиции? — вполголоса спросила Мириам Фишман.
— Ровным счетом ничего серьезного! Представляешь, оказывается, эта халда, царство ей небесное, бросила мою машину возле отеля, в котором ее позавчера нашли мертвой. Мне просто сказочно повезло, что полиция не связала ее смерть с угоном моей машины. Полицейский инспектор, который меня допрашивал, оказался полный сундук!
— Значит, машина снова у тебя, а полиция таки ничего не знает о твоей связи с Натальей? Ну и хорошо: Наталье помочь ты все равно уже ничем больше не можешь, а себе навредишь.
— Еще бы! Если Феликс узнает, что я попала в какую-то неприятную историю, связанную с полицией, то все — прощай, Феликс! Я ему даже про угон машины ничего не врала. Надеюсь, что и Люся с Гулей не станут особенно трепаться, — она покосилась на усердно работавших коллег.
— Они не из тех, кто треплется. Но на всякий случай я их предупрежу.
За занавеской раздался тонкий пронзительный свист.
— Кофе готов! — сказала хозяйка и ушла за занавеску. Через несколько минут она вынесла на подносе пестрый арабский кофейник с крохотными чашечками. Она предложила кофе всем, включая Апраксину, но графиня от кофе уклонилась и продолжала усердно писать. Гуля с Люсей взяли свои чашки и вернулись к машинкам, а хозяйка с фон Кёнигзедлер продолжили разговор, отхлебывая крепчайший напиток редкими крохотными глотками.