— Ерунда.
— Чудесно, что ты не забыл о моём приходе…
Её игра в вежливость его озадачила. Он промедлил с ответом.
— Я на работе. — А про себя подумал: "Ха, о таком захочешь — не забудешь!"
Теперь замешкалась она, неожиданно проявляя чуткость, спросила:
— Как ты себя чувствуешь?
— Учитывая моё ранение, неплохо, — усмехнувшись такой заботе вежливо, но абсолютно равнодушно отговорился он. Изо всех сил стараясь казаться бодрячком и по горло занятым человеком.
"Чего воду в ступе толчёт. Крутится же возле моих замов и знает всё не хуже меня", — проплыло в голове.
Помолчали. Они сидели лицом к лицу, каждый в двойной роли: охотник и дичь. Прикидывая ходы и прощупывая почву, они исследовали друг друга. Она порылась в сумочке, достала платочек, покомкала в руке. Как-то жалобно протянула:
— Молчим…
Рутковский ничего не перекладывал и нигде ни в чём не рылся, продумав всё до мелочей заранее, просто смотрел.
— Говорить пришла ты, тебе и карты в руки, — отрезал он, пожав плечами.
— Кажется, и не было разлуки…,- переходя на лирический артистичный тон, пытается, невинно улыбаясь, шептать она. Только улыбка та выходит, не смотря на старания, неестественной. Скорее злой и кривой, чем даже обязательной. Глаз же совсем не затуманен воспоминаниями, а цепкий. "Постарел, ох, как постарел, а бодрится. Да, года работают не на него, но держится. Как живётся с ним его обожаемой Люлю, тоска", — размышляла она.
— Короче пожалуйста, — вернул её в действительность он. И так её тираду выслушал молча.
Она опять говорила о том, о чём он не желал слышать. Ситуация та ещё. Дичь и охотник в одном лице. Как два охотника они держали соперника на мушке, как дичь — готовились избежать удара. Рассматривать не очень-то хотелось, но и прятать взгляд ни к чему. Смотрел холодно и прямо. Она ещё раз, как бы напоминая о себе, повторила про разлуку, напомнила, как им не плохо было в постели… У него неприятно задрожало где-то в груди: "Надо же кокетничает… Неужели нельзя не лезть в те дебри". Ему никак не хотелось чувствовать себя виноватым и снова топтаться в своей грязи. Он с трудом верил в степень своей глупости, совершённой когда-то. Как он мог такое натворить? Его взгляд застыл на лице женщины и в нём закипело раздражение, но вспомнив Люлю с её: "Ради семьи выдержишь". Опять стараясь ровно произнёс:
— Да-а-а!.. Давай ближе к делу, — сухо оборвал он её красноречие. Ему не терпелось выяснить, зачем она прискакала и что ещё придумала и быстрее покончить с этой нелепой ситуацией. — Мы зря тратим время. У меня не мало дел.
Получилось не ровно, а сухим, холодным тоном. Но даму не так просто выбить из седла.
— Я к тебе пришла, как к самому родному человеку. Можно сказать распахнула душу. А ты… — возмутилась она. Но под его тяжёлым взглядом перешла до главного:- Наша дочь хочет носить твою фамилию… — Она специально сделала паузу, но наткнувшись на его молчание и ледяное презрение, продолжила. — Тебе лучше ей её дать. Сам понимаешь, я могу причинить тебе и твоей обожаемой семье массу неприятных минут. Ты пойми… Войди в моё положение… У меня рука не дрогнет посвятить Аду в тобой рассказанную правду или дать почитать ей и внукам твои потрясающие письма. Не сердись. Я хочу, чтобы ты выкупил у меня моё молчание. Мне не по душе… Но…будь умным. Это не большая цена по сравнению с тем, какую могу устроить тебе публичную порку. Полежишь мордой в грязи. Я немного прошу, если учесть то, сколько людей при этом пострадает… Ох, я боюсь даже предположить. Рассказывать как я это и какими методами сделаю или сам догадаешься? — Она помолчала ожидая его реакции, но он из образа восковой фигуры не вышел. Пришлось продолжать. — Только представь, как народ по-другому на тебя взглянет… Опять же, Хрущёва, Жукова вспомню… Мелочи, но для скандала пригодятся. Напомнить?
Галина уставилась на него испытывающим взглядом: понял ли? По тому как заёрзал: понял.
Он побледнел. Удары шли ниже пояса. Естественно, он понял намёки. Как он сейчас жалел о тех минутах глупой откровенности. Но свой нос не откусишь. Внимательно смотрел и думал: предсказании Юлии оправдалось. Обстановка прояснилась, но стало ужасно неловко. Он явно почувствовал как её стопа попирала его голову. Он даже выгнул шею, чтоб избавиться от этого ощущения. Выпад в сторону Жукова ему страшно не понравился. Было, обижался, как любой обиженный человек, только и всего. Ведь он не из железа. Но это только его обида и больше ничья.
— Только попробуй! — прошипел в запальчивости он таким зловещим тоном…, но тут же прикусив язык уткнулся в стол. "Боже! Люлю предчувствовала… Как стыдно…"
У него зачесалась щека и захотелось немедленно проверить на месте ли нос, но он стерпел. Теперь он видел её насквозь. Из себя его не вывести… Он не сорвётся. Но она бровью не поведя продолжала:
— Прости, но я мать… за своё борюсь. Представляю, что чувствовала бы я сама на твоём месте, но у меня нет выхода… Не упрямься. Подумай, как у нас любят писать… Скажу воспользовался служебным положением, надавил, принудил меня… Представляешь, как они тебя размалюют. А как будет чувствовать себя твоя жена, прочитав твои письма, — после его молчания жёстко сказала она.
"Какая к дьяволу мать…,- вспомнив орущего с разбитым личиком ребёнка поёжился он. — Мать между мужиком и дитём выберет всегда ребёнка, а она держалась за его штаны". Да дело даже не в этом. Не сложно, понял — она пытается загнать его в каскад разномастных углов. Неужели не понимает, что его не сломать. Глупо. На дуру птичка певчая не тянет. Значит, задача другая. Сердце рвалось от возмущения. Руки, показалось, задрожали, и он резко убрал их под стол. Горько подумал: "Опять Юлия права". Дослушал. Не сорвался. Помолчал, в уме взвешивая каждое своё слово. Отбросив оказавшийся в пальцах карандаш, заговорил спокойнее даже того, чем хотелось:
— Я уточняю. Романа никакого не было, были сугубо договорные отношения. Не у нас одних, через это на фронте прошли сотни тысяч. Это первое. Второе, — письма романтическая часть ухаживания. Мне было невыносимо жаль тебя унижать. Война, грязь и женщина подстилка. Посчитал, что любая женщина должна чувствовать, что её любят. Время и так отняло у тебя всё. Ну и в третьих, — это не наша, а твоя дочь. Моей ей не дали стать. Не только по договору, но и по всем человеческим пунктам. — Она заёрзала на стуле, он выставил в предупреждении вперёд ладонь. — Но не надо так суетиться, я выполню твою просьбу, хоть ты и нарушаешь наш договор. Ради девочки, ставшей заложницей твоей игры. Что требуется для этого с моей стороны, я всё предоставлю. Хочет носить фамилию и ей не стыдно за такого отца, пусть носит. Мне без разницы. Хотя немного больно, что девочка хочет быть не дочерью своего отца, а носительницей его фамилии. Но в том надеюсь не её вина, а твоя линия. Прошу об одном — Георгия не трогай, ему и так сейчас не сладко. Пусть друзьями мы не были, но он не чужой мне человек, им и останется, тебе ничего не удастся сделать в этом направлении, а сунешься, будет хуже. Лежачего бить не позволю.
Он грозно смотрел ей в глаза.
Посчитав, что быть ближе к нему ей пойдёт на пользу, подалась вперёд.
— Не одобряешь?
Взгляд глаза в глаза по правилам животного мира расценивается как вызов. Это и был вызов ему. Но он не принял его решив отмолчаться. Перепалка сейчас ему была совершенно ни к чему. Она будет равносильна поражению.
Встреча получилась к её неудовольствию скучной и холодной. Никакие её усилия тот воз с места не сдвигали. Общее звено для разговора не желало находиться. Он не пылал желанием с ней говорить на интересующие её темы. Они были разными, чужими друг другу людьми, а ей не хотелось в это верить. Как пробить его железный панцирь не представляла. Пробежав ещё раз по лицу заметила, как на его шее запульсировала жилка. "Волнуешься, хоть и пыжишься. Значит, не такой уж ты железный".