Изменить стиль страницы

Она подождала моей реакции, но ее не было, и она продолжила:

– Итак, я воровка. Деньги к этому не имеют никакого отношения. Макс богат, он дает мне их столько, сколько я захочу. Но я предпочитаю воровать… Я открыла это в себе как-то после полудня в одном магазине на Елисейских полях. Я не имела ни малейшего представления о том, что собиралась сделать. Совершенно случайно я зашла в бутик «Шанталь Томас» и остановилась перед парой колготок. Это, вероятно, вызовет у вас улыбку, но для меня это было точно откровение, Будто они были там для меня. Очень красивые, темного цвета, с шитьем по всей длине ноги, блестящей сеткой и алмазной инкрустацией на высоте лодыжек – намек на вульгарность, чтобы возбуждать мужчин, вызывать у них желание меня ударить. Модель называлась «Соблазнительница». Лучше и не скажешь. Мешочек, в котором они лежали, был необыкновенно мягким на ощупь. Такое ощущение, будто прикасаешься к женским ногам. Внезапно у меня возникла абсолютная уверенность, что это мои колготки. Нельзя украсть то, что вам уже принадлежит. Тогда, не раздумывая, не заботясь об охранниках и системах видеонаблюдения, я вынула их из мешочка и положила в свою сумочку. Самый естественный жест на свете. Я могла бы одеть их прямо там, они были моими, и никто не мог это оспорить. Впрочем, никто и не пытался, и я спокойно покинула магазин. Только снаружи я поняла значение своего поступка. Я была поражена, что совершила кражу! Этот поступок разоблачил меня, это была дикая выходка, от которой я не смогла удержаться. Это так же приятно, как мужская грубость. Я плакала от радости. А еще, в отличие от всего того, что я смогла украсть потом, эти колготки, я их потом сохранила. Я их еще ношу, это трофей, воспоминание о том, как я начинала, если хотите…

Она повернулась ко мне и улыбнулась с заговорщицким видом. Ее улыбка показалась мне омерзительной, но, вероятно, это был один из редких случаев, когда я не заснул, слушая ее.

– В тот раз мне повезло, – продолжила она, – но я не могла бесконечно на это рассчитывать. Я подумала, что нужно выработать свою систему, совершенствоваться, если хотите. И потом я не собиралась тратить время, воруя нижнее белье, у меня были другие устремления. Вот почему я остановилась на ювелирном Бернштейна. Он стал моей территорией охоты. Никто не знает это место лучше, чем я. Мне известно все о системах видеонаблюдения, расположении помещений, лучших часах для кражи, о возможностях отхода. Я подружилась с продавщицами. Одна из них даже раздобыла для меня ключ, чтобы открыть дополнительные запорные устройства, предохраняющие некоторые товары от кражи. Взамен я отдаю ей часть своей добычи. Заметьте, существует столько отъявленных негодяев, но их я узнаю сразу. Внешний вид не вводит меня в заблуждение. Например, охранники, которые сторожат витрины. Им никогда не удается сойти за настоящих клиентов. Иногда им помогают полицейские в штатском. Их тоже легко вычислить. Месяцами вожу их за нос. Однажды я похитила прямо у них на глазах колье с манекена. Они совершенно растерялись. Конечно, иногда они меня арестовывают, обшаривают с ног до головы, но ничего этим не добиваются и отпускают.

С видом победительницы она показала мне свое запястье. Оно было украшено очень дорогими часами.

– Это Жагер-ЛеКультр из розового золота, с заглавной. К в середине слова. Они стоят целое состояние. Я могла бы купить себе десяток таких, но больше возбуждает, если украдешь. В Бернштейне знали, что это моих рук дело, но ничего не смогли доказать. Тогда в отместку они предупредили Макса. Каждый раз, когда они меня подозревают, сообщают ему. Это жалкий метод.

– Когда Макс узнает об этом, он вас бьет, не так ли?

– Он впадает в страшную ярость. Не по моральным соображениям, успокойтесь. Макс не создан для них, бессовестный тип, готовый на все ради денег. Я знаю достаточно, чтобы засадить его в тюрьму до конца дней. Против него я невинное дитя. Но супруга, которая ворует с витрины, – это привлекает внимание. Он к этому не стремится. Особенно сейчас, со всеми этими его неприятностями, которые на него навалились. Я знаю, что он задумал податься за границу. Боится, как бы я не сорвала его бегство. Тогда он колотит меня, чтобы отбить желание делать глупости. Так он говорит, но на самом деле это возбуждает его до такой степени, о которой вы и понятия не имеете. Я всего лишь даю ему повод.

– И когда это закончится?

Она подумала несколько мгновений, перед тем как ответить:

– Со смертью одного из нас, я полагаю.

Действительно, это был способ закончить.

На этом я прервал сеанс.

Впоследствии воровства с витрины мы практически больше не касались. Едва я подходил к этому вопросу, как наталкивался на решительное сопротивление. К эпизоду в комиссариате она возвращалась, только чтобы напомнить не без коварства о роли, которую я там сыграл. Что до остального, то я снова получил право выслушивать ее старые песни о жестокости Макса. Вероятно, она хотела пробудить во мне такие же губительные желания, как и у своего мужа. Как бы то ни было, несмотря на провокации, я продолжал ее принимать. Это как с банком: если вы должны ему немного денег, он аннулирует ваш счет, если должны много, он сохранит вас в качестве клиента в надежде, что вы отдадите. Примерно так же было и с Ольгой. Она настолько овладела мной, что мне хотелось выяснить, что же со мной произошло. Оставалось засыпать, как только она приставала к земле насилия, что, впрочем, едва ли защищало меня от духов жесткости, которых она там заклинала. Ее речь насквозь пронизывала надежный бастион сна, в котором я находил убежище. Уничтожая все границы между явью и сном, речь материализовывалась в удивительно ясных образах, принимала абрисы, которые одни слова сами по себе не смогли бы вызвать. Я в буквальном смысле жил тем, что она мне рассказывала. Макс вытягивался на ней, обрушивал удары, его руки поднимались к ее горлу, он сжимал его изо всех сил. Из глубины сна я одобрял и разделял его усилия наказать супругу. Я просыпался настолько вымотанным, как если бы в действительности ее истязал.

Эта устойчивая враждебность волновала меня больше, чем я мог выразить. Я открылся Злибовику. Старый психоаналитик остался невозмутим. По его мнению, мои ссоры с Ольгой были всего лишь вторичным симптомом, его молчание выпытывало то, что разыгрывалось в моей душе. Однажды, тем не менее, он среагировал. Я рассказывал ему сон, в котором Ольга смеялась над желанием Макса, в то время как тот избивал ее на моей кушетке. Он спросил меня:

– И когда это закончится?

Вопрос меня удивил. Это был именно тот вопрос, который я задал Ольге. Мог ли я ответить: «Со смертью одного из нас»? Впрочем, он не оставил мне на это времени, поднялся из своего кресла, поправил галстук-бабочку, давая мне понять, что сеанс окончен.

Я также говорил об этом с Флоранс, моей бывшей женой и известным специалистом по психоанализу, с которой я часто виделся, несмотря на развод. Мы ужинали около оперного театра, в «Гран-кафе Капуцинов», ресторане, который я одинаково ценил за его кухню и интерьер начала века. Я частично рассказал ей о трудностях с Ольгой, умолчав о клептомании и, особенно, об удручающем эпизоде в комиссариате.

– Твоя девственница платит тебе за то, чтобы ты слушал ее похотливые истории, ее это развлекает, – сказала Флоранс тоном всезнайки, – а ты поддаешься на ее уловки. Если хочешь знать мое мнение, она посредством психоанализа покупает себе альфонса. Жиголо, который не будет стремиться овладеть ей. Нормально, что ты засыпаешь, слушая ее.

Могли пройти годы, по ее убийственному толкованию, – Флоранс никого не боялась. Тогда я предпочел сменить тему разговора, тем более что, приглашенная на предстоящий конгресс по психоанализу в Чикаго, она не собиралась забивать голову моими проблемами.

Когда мы расстались, у меня возникло странное предчувствие. На следующий день вечером она вылетала в Чикаго, а я в то же самое время принимал Ольгу. И я был очень далек от того, чтобы вообразить, какие неприятности ожидали меня из-за нее в скором будущем.