— Полагаю, теперь моя очередь?
— Великие небеса, нет. Я даже не думал о таком — сказал Герике. — Вы, мой дорогой доктор, гораздо более полезны свободной. Вначале, приготовьте фляжку горячего чая и сэндвичи, а потом мы продолжим в рулевой рубке.
— Продолжим что? — подозрительно спросила она.
— Ну, тему, которую мы оставили в поезде, если хотите.
Он улыбнулся:
— Кстати, камбуз прямо сзади вас.
В рулевой рубке было очень мирно. Джанет облокачивалась то на одну, то на другую ручку кресла возле стола для карт и наблюдала за Герике у штурвала.
— Вам нравиться, не так ли? — спросила она.
— Палуба под ногами, прыгающий в руках штурвал? — Он улыбнулся — Самое великолепное ощущение в этом мире. Ну, почти.
— Вы не всегда серьезны?
— Такое невозможно. Весьма рано я понял, как погано все вокруг. Разумный человек не может воспринимать мир серьезно. Когда я был мальчишкой, у нас были тяжелые времена, знаете? Мой отец погиб на Западном фронте.
— Он был солдатом?
— Нет, пилотом-истребителем. Одним из первых. Он продержался три года. Время долгое, но недостаточное.
— А мать?
— Умерла в эпидемию инфлюэнцы в 1918 году. Я стал жить с ее братом, моим дядей Лотаром в Гамбурге. Бедный, как церковная мышь, но один из самых добрых людей, которых я знал. Он был учителем математики. Жил в доме у Бланк-ан-Зев на Эльбе, из которого было видно каждое судно, входящее или уходящее из Гамбурга. Часто ночью я часами сидел в своей комнате с открытым окном, наблюдая огни грузовых судов, уходящих в море. Уходящих куда-то в романтические страны — всегда так. И мне хотелось уплыть с ними.
— Начало любви?
Он продолжал:
— И если было слишком туманно, чтобы их видеть, то всегда ревели туманные сирены где-то там, на краю мира.
Он взял одну из ее сигарет из пачки на столе. Джанет сказала:
— Когда я была девочкой, я проводила лето в доме дяди на Кейп Код. Там масса тумана. Иногда по ночам можно было слышать, как рыбацкие суда перекликаются далеко в море.
Герике кивнул:
— Звук одиночества в необитаемом мире…
Она повернулась на вращающемся сидении взглянуть на него:
— Вы знаете это место?
— Возле этого берега между серединой марта и концом апреля сорок второго я потопил двенадцать судов. — На его губах появилась немного ироническая улыбка — Снова вернулись счастливые дни. На пять минут меня действительно посетила мысль, что мы можем выиграть войну.
— Суда американские?
— Да, кроме одного. Испанский танкер, как говориться, попался по дороге.
— Понимаю — сказала она. — Даже нейтралы не безопасны от вашего внимания?
Он сардонически улыбнулся:
— Морские волки. Разве нас не так зовут?
— И вы этим гордитесь? — Она потянулась к термосу, главным образом, чтобы хоть чем-то занять руки, и налила чаю в пластмассовую чашечку. — Теперь позвольте кое-что сказать. Лейтенант Джего дал мне в поезде прочитать рапорт о вас.
— Должен предположить, что это прямое нарушение правил.
— Испанское судно было танкером «Сан Кристобаль» из Бильбао. В то время была большая суматоха в газетах, потому что судно было нейтральным, но потом оказалось, что оно зафрахтовано американским военным департаментом. Вы знали это, когда потопили его?
— Естественно.
Он взглянул на компас и чуть свернул вправо.
— Тогда зачем пытаться устроить, чтобы я думала по-другому?
Он добродушно улыбнулся:
— Мне казалось, что именно в это вы хотите поверить. Жестокий гунн за дьявольской работой. Расстрел спасательных лодок из пулеметов, убедившись конечно, что среди выживших нет красивых женщин.
— Черт побери вас, Герике!
— Он позаботился задолго до вас.
Она закурила еще одну сигарету и сидела, облокотившись на стол с картами, нахмурившись и глядя в темное стекло:
— Вы любите суда, и все же разрушаете их.
— Я извращенный по природе. Вам стоит испытать меня как-нибудь.
— Нет уж, спасибо — и, однако, это не настоящее объяснение.
— А что вы предпочитаете — тонкий психологический анализ, мол, каждый убивает то, что любит? Ну же, доктор. Даже великий Фрейд сказал, что иногда сигара — это просто сигара.
— Нас, конечно, не учили этому в медицинской школе.
— Тогда спишите на проклятую войну.
В его голосе появились жестокие нотки, которых прежде не было. Мгновение она стояла на краю чего-то, вглядываясь во тьму тайника души, и вернулась назад.
Он снова проверил курс и мрачно глядел во тьму с застывшим лицом, впервые исчезла постоянная легкая улыбка.
— Ваш английский — неубедительно сказала она, — по-настоящему хорош.
— Некоторое время мы жили в Гулле. Это порт на восточном побережье Англии.
— Я знаю.
— Дядя изучал там английский два года.
Он улыбнулся:
— Мне говорили, что у меня йоркширский акцент. Когда мы вернулись домой, я провел год в университете. Философия и математика, потому что этого хотел дядя Лотар. Но ничего не вышло и он позволил мне вступить в школу младших морских офицеров на Финкенвердер в Гамбурге. Потом я ушел в море юнгой на паруснике.
— Тяжелая школа.
— Как узнал вчера мой друг Карвер. Некоторое время я ходил на парусных клипперах. Торговля чилийскими нитратами, зерно из Австралии через мыс Горн. Потом я служил третьим офицером на торговом судне, чтобы пополнить свои навигационные навыки. Мне было всего двадцать два, когда я получил капитанские дипломы как для парусников, так и для пароходов.
— А потом?
— Я никому не был нужен. Бродил по улицам Гамбурга. Посетил каждого судовладельца, который был там, но ничего не получилось. Времена были тяжелые, депрессия в самом разгаре. Мы все встречались в баре на Давид-штрассе под названием «Звезда Давида». Хозяин служил когда-то боцманом на паруснике и давал в кредит. В конце концов я ушел первым помощником на клиппере по большому кругу. Чили, Штаты, потом напрямик в Австралию и снова домой. Когда я вернулся, все изменилось.
— Как?
— Шел тридцать третий и Кригсмарине обещало эквивалентный ранг офицерам торгового флота. Я не мог дождаться, когда попаду в Штральзунд, чтобы завербоваться.
— Чтобы учиться, как топить суда?
— Чем-то надо жить.
На некоторое время наступила тишина. Ветер сменился, поднялась волна, «Катрина» покачивалась на ходу. Джанет осторожно сказала:
— А женщины? Семья? О них не упоминалось. Занимают ли они вообще какое-нибудь место в вашей схеме мира?
— Право, нет. Женщины да, но самым обычным образом. Однако, побывка на берегу, как я всегда находил, редко длится достаточно долго, чтобы выросло что-то более постоянное.
— Прямо, как корабли, что проходят в ночи?
— Похожая аналогия. — Он пожал плечами. — И еще важные вещи в жизни имеют чертовское обыкновение случаться в самое неподходящее время. Разве вы не знаете об этом?
Он повернулся к ней лицом. Она почувствовала холодное возбуждение, необходимость глубоко вздохнуть, и вдруг внезапный жестокий шквал ударил «Катрину» положив катер на левый борт. Джанет свалилась с кресла.
Герике, борясь со штурвалом, выправил ход:
— С вами все в порядке?
Она кое-как встала на ноги, белая и дрожащая:
— Да, но мне лучше сойти вниз и проверить остальных. — Она помедлила, поглядев во тьму: — Думаете, станет хуже?
— Вполне могу представить. Я поставлю на автопилот и сам схожу вниз.
— Безопасно, если один автомат станет управлять в такую погоду?
— Гораздо безопаснее, чем позволить вам одной сойти вниз.
Она скользнула в дверь и исчезла. Он чертыхнулся, включил автоштурман и побежал за ней, уже опоздав, ибо когда он вошел в салон, у нее в руках была лаклановская винтовка Ли-Энфилда. Она щелкнула предохранителем, передернула затвор, загнав патрон в патронник, и обернулась.
— Заряжена, я предполагаю? — спросил он.
— Даю честное слово — сказал Лаклан, пытаясь сесть.