Почему же это произошло? Каким образом Иисуса, иудейского монотеиста, стали называть Божественным и тем, кто един с Отцом? Тут есть две основные причины. Во-первых, это то впечатление, которое он производил на современников в жизни. Они воспринимали его как необыкновенного человека. Чем иначе объяснить, что они оставили все (семьи, работу, свои села, нормальный образ жизни) и поставили на карту все (включая саму жизнь), чтобы последовать за ним? Они должны были почувствовать некое «присутствие» в нем и вокруг него, как это случалось с последователями религиозных лидеров, таких как святой Франциск, Будда или Мухаммад. В одном из самых известных исследований по Иисусу, написанном полвека назад, Гюнтер Борнкамм писал: «Иисус принадлежит этому миру. Но хотя он находится тут, все безошибочно видят его глубокую иноприродность».[24] Можно сказать более: Иисус был иудейским харизматиком, в котором ученики чувствовали присутствие священного. Я не думаю, что до Пасхи ученики хоть раз могли бы задуматься о том, не Бог ли он. Но могу себе представить, как они восклицают: «Что же это за человек?»
Вторая причина — опыт присутствия Иисуса, пережитый учениками после его смерти. Он для них оставался реальностью, не просто героем прошлого, и притом Божественной реальностью — Господом. К этому сводится основное утверждение первых христиан, евангелий и Нового Завета в целом. То же самое в первую очередь утверждают пасхальные повествования.
На время забудем о загадках, встающих перед нами при чтении этих повествований. Описывают ли они «общественные события», которые мог бы увидеть любой человек? Пустая гробница и явления Иисуса после его смерти — какого рода эти события? Мог ли их видеть нейтральный наблюдатель или, скажем, Пилат? Можно ли было их заснять на пленку, если бы тогда существовал фотоаппарат? Мы подробнее рассмотрим пасхальные повествования в другом месте книги. А пока же я хочу подчеркнуть, что они укоренены в опыте присутствия Иисуса, пережитом первыми христианами после его смерти, в совершенно новом опыте, где Иисус уже не был существом из плоти и крови, но Божественной реальностью, содержащей свойства Бога. Таков был опыт присутствия послепасхального Иисуса среди христиан.
Такой послепасхальный Иисус — то, кем он стал после смерти, — это Иисус христианского опыта и традиции. Этот Иисус говорит о себе на языке христологии, говорит о важности веры в него и о том, что он дает спасение. Но почти наверняка эти слова не восходят к Иисусу до Пасхи.
Подобные мысли некоторым христианам могут показаться опасными. По их мнению, это ставит под вопрос истинность евангелий и снижает роль Иисуса. Ведь евангелия утверждают, что Иисус произносил такие слова о себе, а если это не так, значит, евангелия не содержат истины? Такие сомнения порождены феноменом, который можно назвать «историческим фундаментализмом» или «фундаменталистской приверженностью фактам»: коль скоро эти утверждения не достоверны как исторический факт, значит, это преувеличение, фантазия или даже ложь. Такой подход достался нам в наследство от эпохи Просвещения, поэтому многие на Западе отождествляют «истину» с «достоверными фактами».[25]
Тут я хочу подчеркнуть, что свидетельство и убеждения отнюдь не тождественны фантазиям, преувеличениям или лжи. Когда мы читаем евангелия, используя историко-метафорический подход, мы не воспринимаем их как фантазию, преувеличение или обман, но видим в них свидетельство и веру последователей Иисуса.
Итак, вернемся к нашей главной теме, ко второму столпу современных исследований исторического Иисуса: к убеждению, что Иисус до Пасхи резко отличается от послепасхального Иисуса. Эти отличия крайне важны по двум причинам. Во-первых, если мы о них не подозреваем, то начинаем проецировать Божественные качества послепасхального Иисуса на Иисуса до Пасхи. В результате мы видим портрет нереального человека. Когда мы думаем об Иисусе до Пасхи как о божестве, Иисус становится «суперменом», непревзойденным героем, обладающим силами и познаниями, превышающими все, доступное человеку. И в результате мы недооцениваем Иисуса, нам трудно понять его как уникального человека. Как написал примерно тридцать лет тому назад южноафриканский специалист по историческому Иисусу Альберт Нолан: «Иисуса постоянно недооценивают… Когда мы лишаем его человеческих свойств, мы отнимаем у Иисуса его величие».[26]
Эти отличия важны и еще по одной причине. Они влияют на то, как мы воспринимаем задачи и цели Иисуса. Большинство христиан считают, что в основном Иисус говорил о себе: своей роли в Божьем замысле спасения мира, значении своей смерти и о том, как важно в него верить. Однако если историко-метафорический подход к Иисусу содержит истину и до Пасхи Иисус не говорил о себе, о ком и о чем же он говорил? Как я покажу в других главах этой книги, он говорил о Боге, о «пути» и царстве Божьем.
Но прежде чем я предложу вашему вниманию портрет Иисуса до Пасхи, нам надо рассмотреть третий столп — историко-метафорический подход к евангелиям. Это представление о том, что в евангелиях мы видим не только сочетание исторического воспоминания и свидетельства веры, но также сочетание воспоминания и метафоры. Этому вопросу посвящена следующая глава.
3. Евангелия. Воспоминание, метафора и метод
Современные исследования исторического Иисуса опираются еще на один, третий, столп: ученые понимают, что язык евангелий во многом носит метафорический характер. Если первый столп составляет утверждение о том, что евангелия сочетают воспоминание и свидетельство, третий — утверждение о том, что они сочетают воспоминание и метафору, что это историческая память в виде метафорического повествования, Иисус, оставшийся в памяти, наряду с Иисусом, о котором рассказывают, используя метафоры. Такой подход к евангелиям позволяет выйти за пределы буквального понимания и, что очень важно, подчеркнуть их метафорическую истинность. Метафоры и метафорические повествования могут передавать истину, независимо от того, насколько буквально изложены факты.
Когда мы говорим, что евангелия содержат воспоминания, смысл такого утверждения понятен: иногда они просто передают воспоминания первых христиан о том, что Иисус говорил или делал и что с ним происходило. Но смысл метафоры и метафорического повествования не так прост, здесь требуется разъяснение. Я использую слово «метафора» в самом широком смысле, существует более строгое определение, когда метафору отделяют от сравнения. И то и другое являются фигурами речи, но сравнение, в отличие от метафоры, использует слово «подобно» (или «как» в смысле «подобно»). Сравнение: «Моя любовь подобна красной, красной розе». Метафора: «Моя любовь — это красная, красная роза».
В том широком смысле, в котором я использую этот термин, метафорическое значение языка — это более-чем-буквальное, более-чем-фактическое значение. Я настойчиво говорю о более-чем-буквальном значении, потому что сегодня в западной культуре принято думать, что метафорический язык стоит ниже языка фактов. И когда человек впервые слышит о том, что библейское повествование носит метафорический характер, он часто реагирует так: «Вы хотели сказать, что это всего-навсего метафоры?» Но метафора — это преизбыток смысла, а не ущербный смысл.
С древних времен христианские толкователи Библии постоянно утверждали, что Священное Писание имеет метафорический смысл. И лишь в течение нескольких последних столетий некоторые христиане пришли к упрощенному пониманию библейского языка, сделав акцент на его буквальном и фактическом значении. Приверженность буквальному и фактическому пониманию евангелий часто порождает свою противоположность — скептицизм и отвержение со стороны тех, кто не может поверить в правдивость их повествования в буквальном смысле. Но есть третий путь за пределами жесткого выбора между буквализмом или его отвержением. Это такой подход к евангельскому тексту, когда мы видим в нем сочетание метафорического повествования с исторической памятью. Поскольку мысль о том, что язык евангелий во многом метафоричен, сегодня вызывает споры среди христиан, я начну с примеров, которые вряд ли вызовут у кого-либо возражения. При этом я преследую три цели: я хочу показать, что: (1) в евангелиях часто встречается метафорический язык; (2) важнее всего понимать их более-чем-буквальный смысл; и (3) такой более-чем-буквальный смысл не зависит от исторической достоверности.