— Принцип таких поисков очень прост, — рассказывал мне Глебов, — и заключается в том, что радиоприем производится не на обычную антенну, которая висит над крышей, а на специальную рамочную антенну. Максимальная слышимость передачи получается тогда, когда плоскость рамки направлена на передающую станцию. Стоит только отклонить рамку, как слышимость ослабляется. С помощью рамочной антенны мы легко определим направление шпионской радиоволны, а установив две такие рамки в разных местах, мы найдем и точку пересечения их направления. Это и будет место, где находится вражеская станция, — начертив две сходящиеся линии, закончил старшина.
Приготовив два приемника с рамками, мы с нетерпением стали дожидаться работы тайной радиостанции. Глебов и специально вызванный лейтенант из радиоузла армии, вооруженные наушниками, уже заняли свои места. Вдруг они насторожились и начали прием фашистских позывных.
Им удалось очень быстро уточнить координаты вражеской радиостанции, а через полчаса мы уже окружали нарядный двухэтажный коттедж с черепичной кровлей, стоявший среди густого, но еще по-весеннему обнаженного сада. С высокой стены свисал белый флаг — знак полной капитуляции и мирных отношений с нами. Держа в руках автоматы, мы осторожно перелезли через невысокую железную ограду с бронзовыми львами и орлами, вцепившимися лапами в прутья. С южной стороны, там, где блестел пруд, заходил со своими людьми лейтенант. Мы пробрались во двор особняка и, прячась среди аккуратно подстриженных кустов сирени, подошли к дому. Старшина схватил меня за плечо и кивком показал наверх. Над крышей виднелась мачта, на которой была натянута антенна. Провод от нее спускался в крайнее окно второго этажа. Я подошел к подъезду. Охранявший меня автоматчик поднял руку с зажатой гранатой. Старшина заглянул в окно. Все было тихо. Я взялся за ручку двери и осторожно повернул ее влево. В ту же секунду раздался сильный, непрекращающийся звонок, и во втором этаже показалась и исчезла чья-то голова. Глебов, не ожидая результатов моей возни с дверью, со всего размаху выбил прикладом раму, брызги стекла со звоном разлетелись по полу, и старшина, прикрывая шинелью голову, бросился внутрь сквозь разбитое окно. Я открыл с помощью отмычки дверь, и мы побежали гурьбой по лестнице наверх, куда уже устремился Глебов.
— …раскрыт. Дом окружен русскими… спасаюсь… — довольно ясно послышалось за дверью, в которую ломился старшина.
Мы нажали на нее, она не поддавалась. Голос смолк. На этот раз моя отмычка действовала лучше, и я быстро справился с дверью. В комнате царил полумрак. По-видимому, шпион, убегая, позабыл выключить передатчик: выпрямительная лампа светилась в полутьме таинственным, мерцающим светом. Накалившиеся аноды генераторных ламп излучали яркое оранжевое сияние.
Лейтенант-радист наклонился, разглядывая шкалу настройки.
— Так и есть. Волна 19,73, та самая, о которой говорилось в записной книжке.
— А кстати, где же он? — спросил Глебов, открывая ставни.
Яркий солнечный свет брызнул снаружи. В комнате никого не было. Мы побежали во вторую. Там тоже было пусто. Мы пробежали еще одну комнату — дальше была стена.
— Куда же он мог деваться? — воскликнул Глебов.
— Рассыпаться по комнатам! Он где-то здесь, никуда уйти он не может, дом оцеплен! — крикнул я.
Распахивая шифоньерки, заглядывая под диваны, столы и кушетки, мы стали «прочесывать» комнату за комнатой. Солдаты торопливо срывали занавески и портьеры, валили шкафы, переворачивали диваны, отодвинули трюмо, заглянули в ванную — шпиона не было. Я распахнул настежь створки огромного гардероба, набитого мужскими и дамскими платьями. Их было много, и они мешали мне. Я поспешно сорвал с вешалок и выкинул под ноги солдат несколько костюмов; стало свободнее. Моя рука наткнулась внутри шкафа на выключатель, и я повернул его. Вспыхнул свет, и одновременно с ним половина стенки повернулась и отошла назад, образовав проход. Свет сейчас же потух, и стенка снова стала на свое место. Так вот оно в чем дело, потайная дверь! Я своими собственными глазами видел ее, и не только я, но и ошеломленные лейтенант, Глебов и автоматчики. Я снова повернул выключатель и бросился в открывшийся проход. Со двора раздались крики, выстрелы, шум. Сбегая пр узкой лесенке вниз, я очутился в густых кустах акации, облепившей этот уголок сада.
— Стой! Стрелять буду! — раздалось за кустами, и, тыча мне автоматами в лицо, выбежало несколько наших солдат.
Узнав меня, они остановились.
— Что вы, очумели, что ли! — закричал появившийся за моей спиной Глебов. — А это кто, немец?
Тут только я увидел, что под кустами, запрокинув назад голову, сидел человек. Из его простреленной ноги сочилась кровь.
Старшина стал обыскивать немца.
С улицы, привлеченные выстрелами, заглядывали сквозь ограду перепуганные горожане.
Солдаты осторожно положили раненого в машину. Глебов сел за руль, и автомобиль понесся к комендатуре.
Захваченный фашист молчал. Сжав побледневшие губы, он угрюмо глядел в сторону. Было уже около 13 часов. В 13.45 мы должны были связаться с германским центром, как говорилось в инструкции.
— Ну ничего. Пока обойдемся и без вас. Пароль — Страус, — глядя в упор на немца, медленно сказал я, — волна 19,73, час передачи 9.30 утра, час приема 13.45, позывные…
Фашист повернул голову и злобно посмотрел на меня.
— …четыре длинных и один короткий, за ними замедленное «а». Как видите, все в порядке.
— Сомневаюсь, — тяжело дыша, проговорил немец.
Это были его первые слова. Несмотря на боль от раны, лицо его скривилось в наглой и самодовольной усмешке.
— Почему?
— Я уверен в этом. Мой центр предупрежден о вашем налете. Я успел вовремя это сделать.
— И притом не прибегая к шифру. Мы слышали, как вы оповещали весь мир о своем провале. Вы только не учли, что и мы приняли свои предосторожности.
— Что вы хотите этим сказать?
— Просто то, что, когда мы врывались в ваш дом, наша станция помех уже заглушала передачи на волне 19,73. Могу вам даже продемонстрировать, как это звучало.
Я позвонил по телефону на армейскую радиопередаточную станцию и, попросив возобновить на несколько минут помехи, включил находившийся в комнате радиоприемник, настроив его на соответствующую волну. Тотчас же в комнату ворвался оглушительный барабанный бой, перемешанный с хором Пятницкого и лихой пляской Красноармейского ансамбля. Все вместе это составляло целый водопад невообразимо диких звуков. Подмигнув немцу, Глебов заткнул уши. Шпион ошалело смотрел на нас. Я выключил радиоприемник.
— Теперь вы сами убедились, что зря вопили в эфир. Могу еще добавить вам, что ваши друзья С-41 и С-50 уже арестованы и оказались более словоохотливыми, чем вы. Мы отложим покамест допрос. Побудьте наедине с самим собой и хорошенько подумайте над тем, что вас ожидает. Вы пойманы на месте преступления и должны понимать, как поступают в военное время с теми, кто занимается радиопередачами в тылу армии противника. Только чистосердечное признание и выдача всех ваших сообщников могут дать вам шанс на смягчение вашей участи.
При этих словах по лицу немца прошла тень.
— Отведите его вниз, старшина, поставьте усиленный караул, и чтобы ни одна посторонняя душа не знала, что он здесь находится.
— Есть, товарищ гвардии подполковник! А ну, фриц, давай поехали, — сказал Глебов и вместе с автоматчиками вынес из комнаты раненого немца.
Ровно в 13.45 лейтенант, закончив последние приготовления для выхода в эфир, повернул ручку радиопередатчика. Я положил перед ним лист бумаги с записью позывных. Лейтенант надел телефонные наушники и, взявшись за головку телеграфного ключа, начал выстукивать вызов фашистской радиостанции. Он трижды повторил его и замолчал.
— Жду подтверждения, что меня услышали, а затем перейду на прием, — пояснил он.
Я с удовольствием смотрел на него. Несколько неуклюжий и мешковатый в те минуты, когда мы ломились в дом, где скрывалась радиостанция, теперь, находясь в своей стихии, он был совершенно иным. Смелым, спокойным, решительным. Я наблюдал, как он осторожно вращал ручку настройки приемника. Вдруг лицо его расплылось в улыбке.