— Я... дело в том, что я не собирался, но так уж получилось.
— Как же это так получилось?
— Потому что я был на почте и вдруг вспомнил, что у гостиницы меня дожидается извозчик, и тогда, чтобы не было лишних расходов, я крикнул другого извозчика и... и послал его...
— Куда же вы его послали?
— Ну, сейчас я уже не помню, но думаю, что второй извозчик должен был, наверное, передать, чтобы в гостинице расплатились с первым извозчиком и отпустили его,
— Какой же от этого прок?
— Какой прок? Да ведь я прекратил ненужные траты!
— Это каким же образом? Наняв вместо одного извозчика другого?
Я ничего не ответил.
— Почему вы не велели новому извозчику заехать за вами?
— Вот именно что велел! Теперь—то я вспомнил. Я именно велел ему за мной заехать. Потому что я помню, что когда я...
— Так почему же он за вами не заехал?
— На почту? Он и заехал.
— Хорошо, ну а как тогда получилось, что вы шли пешком в пансион?
— Я... я не совсем ясно помню, как это вышло... Ах да, вспомнил, теперь вспомнил! Я написал текст телеграммы для отправки в Голландию, и...
— Слава богу! Все—таки хоть что—то вы сумели сделать! Не хватало только, чтобы вы и телеграмму не... Что такое? Почему вы не смотрите мне в глаза? Эти телеграмма крайне важная, и... Вы что, не отправили телеграмму?
— Я не говорю, что я ее не отправил...
— Ну, ясно. Можете и не продолжать. О господи, не хватало еще только, чтобы телеграмму не послали! Почему вы ее не отправили?
— Понимаете, у меня было столько дел, столько забот, и я... они там на почте ужасно придирчивы, и когда я составил текст телеграммы...
— Э, да что там! Объяснениями ничего не поправишь. Что он теперь о нас подумает?!
— Да вы напрасно об этом беспокоитесь. Он подумает, что мы поручили отправку телеграммы служащим гостиницы, а они...
— Ну конечно! Ведь это и в самом деле был единственно разумный путь!
— Верно, я знаю. Но на мне висел еще банк. Мне надо было непременно дойти туда и взять денег.
— Все—таки надо отдать вам должное, по крайней мере об этом вы позаботились. Я не хочу быть несправедливой к вам, хотя вы сами должны признать, что причинили нам много беспокойства, и при этом в значительной мере зря. Сколько же вы взяли?
— Видите ли... я... мне подумалось что... что...
— Что же?
— Что... в общем, при данных обстоятельствах... ведь нас так много, знаете ли, и... и потом...— Что это вы так мямлите? Ну—ка, посмотрите на меня!.. Да ведь вы никаких денег не взяли!
— Понимаете, в банке сказали...
— Мало ли что сказали в банке! Нет, у вас, конечно, были какие—то свои соображения. То есть не то чтобы соображения, но что—то такое, чем вы...
— Да нет же, все очень просто: при мне не было аккредитива.
— Не было аккредитива?
— Не было аккредитива.
— Не передразнивайте меня, пожалуйста. Где же он был?
— На почте.
— Это еще почему?
— Я забыл его там на столе.
— Ну, знаете ли, разных я видела агентов по обслуживанию туристов, но такого...
— Я старался как мог.
— В самом деле, бедняжка, вы старались как могли, и я не права, что набросилась на вас, ведь вы целый день хлопотали, чуть с ног не сбились, а мы тут прохлаждались, да еще и недовольны, вместо того чтобы спасибо сказать за ваши труды. Все устроится отлично. Мы с таким же успехом можем уехать завтра утром поездом в семь тридцать. Билеты вы купили?
— Купил — и очень удачно. Во второй класс.
— Очень хорошо сделали. Все ездят вторым классом, и нам тоже не грех сэкономить на этой разорительной надбавке. Сколько, вы сказали, они стоят?
— Двадцать два доллара штука, транзитные билеты до Байрейта.
— Ну? А мне казалось, что транзитные билеты невозможно купить нигде, кроме Лондона и Парижа.
— Кому невозможно, а кому и возможно. Я, например, из тех, кто может.
— Цена, по—моему, довольно высока.
— Наоборот, комиссионер еще отказался от наценки.
— Комиссионер?
— Да, я их купил в табачной лавке.
— Хорошо, что вы мне напомнили! Завтра надо подняться очень рано, на сборы времени не будет. Так что возьмите свой зонт, калоши, сигары... Что случилось?
— Черт! Я забыл сигары в банке.
— Подумать только! Ну а зонт?
— С зонтом—то я сейчас все устрою. Это дело минутное.
— Какое дело?
— Да нет, чепуха; это я мигом...
— Но где же все—таки ваш зонт?
— Ерунда, в двух шагах, это не займет и....
— Да где же он?
— Я, кажется, забыл его в табачной лавке, во всяком случае, я...
— Ну—ка, выньте ноги из—под стула. Ну вот, так я и знала! А калоши где?
— Калоши... они...
— Где ваши калоши?
— Эти дни такая сушь стоит... все говорят, что теперь дождя но...
— Где ваши калоши?
— Я... видите ли... дело обстояло так: сначала офицер сказал...
— Какой офицер?
— В полиции; но мэр, он..,
— Какой мэр?
— Мэр города Женевы... но я сказал..,
— Погодите, что с вами случилось?
— Со мной? Ничего. Они оба уговаривали меня остаться и...
— Да где остаться?
— Понимаете ли... собственно говоря...
— Где же вы все—таки были? Где вы могли задержаться до половины одиннадцатого ночи?
— Д—да, видите ли, после того как я потерял аккредитив, я...
— Напрасно вы заговариваете мне зубы. Отвечайте на вопрос коротко и ясно: где ваши калоши?
— Они... они в тюрьме.
Я попробовал было заискивающе улыбнуться, но улыбка моя окаменела на полпути. Обстановка была явно неподходящая. В том, что человек провел часок—другой в тюрьме, члены нашей экспедиции не видели ничего смешного. Да и я, по правде говоря, тоже.
Пришлось мне им все объяснить. Ну и тут, понятно, выяснилось, что мы не можем ехать завтра утренним поездом, — ведь тогда я не успею вызволить аккредитив. Кажется, нам оставалось только разойтись в самом что ни на есть невеселом и недружелюбном расположении духа, но в последний миг мне повезло. Заговорили о чемоданах, и я получил возможность заявить, что с чемоданами—то я все устроил.
— Вот видите, какой вы, оказывается, заботливый, старательный и догадливый! Просто стыд, что мы к вам так придираемся. Ни слова больше об этом! Вы превосходно со всем справились, и я раскаиваюсь, что проявила такую неблагодарность.
Похвала ранила острее попреков. Мне стало сильно не по себе, потому что это дело с чемоданами не внушало мне особой уверенности. Было в нем какое—то слабое место, но какое именно, я вспомнить не мог, а затевать теперь лишние разговоры не хотелось, ибо час был поздний и неприятностей и без того хватало.
Утром в гостинице, конечно, устроили концерт, когда выяснилось, что мы не едем утренним поездом. Но мне было некогда, я выслушал только несколько вступительных аккордов увертюры и пустился в путь за аккредитивом.
Мне подумалось, что сейчас самое время поинтересоваться еще раз насчет чемоданов и, если понадобится, внести поправки, а я подозревал, что поправки понадобятся. Я опоздал. Служащий сказал, что еще вчера вечером отправил наши чемоданы пароходом в Цюрих. Я недоумевал, как он мог это сделать, прежде чем мы предъявили ему проездные билеты.
— В Швейцарии это необязательно, — объяснил он. — Вы платите и отправляете свои чемоданы куда вам вздумается. Все перевозится за плату, кроме ручного багажа.
— Ну а сколько вы заплатили за наши чемоданы? — Сто сорок франков.
— Двадцать восемь долларов. Да, что—то в этом деле с чемоданами не так.
Потом я встретил швейцара из нашей гостиницы. Он сказал:
— Вы плохо спали сегодня ночью? У вас изможденный вид. Может быть, вы хотели бы нанять агента? Вчера вечером вернулся один, он свободен ближайшие пять дней. Фамилия — Луди. Мы его рекомендуем... то есть Гранд—отель Бо—Риваж рекомендует его своим постояльцам.
Я холодно отказался. Мой дух был еще не сломлен. И потом, мне не нравится, когда на мои неприятности обращают такое явное внимание. К девяти часам я отправился в городскую тюрьму, питая надежду, что, может быть, мэр вздумает прийти раньше, чем начинаются его присутственные часы. Но он не пришел. В тюрьме было скучно. Всякий раз как я пытался что—нибудь тронуть или на что—нибудь взглянуть, что—нибудь сделать или чего—нибудь не сделать, полицейский заявлял, что это запрещено. Тогда я решил попрактиковаться на нем во французском языке, но он и тут не пошел мне навстречу: почему—то звуки родного языка привели его в особенно дурное расположение духа.