— Не знаю.
— Пусть так. Полиция быстро его разыщет. Самое большее через две недели мы узнаем, где он прячется, и возьмем под стражу.
Дело принимало самый страшный для Поля оборот. Слушая следователя, юноша все больше бледнел, можно было подумать, что он сейчас потеряет сознание. Дыхание бедняги участилось, стало хриплым, по лбу и щекам потекли крупные капли пота. Он был в отчаянии. Отец! Его арестуют, приговорят…
«Нет, не хочу, — билось в голове Поля. — Нет! Пока я жив… С той рождественской ночи я его должник… Он так любил меня, так ласкал… так много сделал хорошего… Погибну, но спасу его…»
Все же перед непомерностью жертвы юноша заколебался. Но голос сыновнего долга оказался громче голоса самосохранения. Промелькнула мысль, что он теряет Марьетту, свою дорогую невесту, но и это не заставило благородного юношу дрогнуть.
Он поднял голову и хриплым, прерывающимся голосом выдавил из себя:
— Месье, клянусь, отец невиновен.
— Значит, преступник — вы?
Поль собрал все силы, готовясь нанести себе смертельный удар. Следователь, предчувствуя, что именно сейчас скажет его vis-a-vis[50], предупредил:
— Подумайте, прежде чем ложно обвинить себя — вам грозит каторга.
— Каторга! — прошептал Поль. — Будь что будет! Бедный папа Дени!.. Твой маленький Поль пойдет вместо тебя…
Глаза молодого человека расширились, по телу пробежала дрожь, и он медленно произнес:
— Да… я… один виноват, один… дал чеки Виктору…
— Наконец-то! — Следователь был счастлив. Так долго ждать этого признания, добиваться и получить его! Какая проницательность! — Судьи учтут чистосердечное раскаяние, — продолжал чиновник, — обещаю вам снисхождение.
Поль уже ничего не слышал. Сделанное усилие оказалось за пределами его возможностей. Юноша глубоко вздохнул, замахал перед лицом руками, качнулся вперед, назад и рухнул наземь.
В глубоком обмороке его унесли в камеру.
ГЛАВА 18
НЕВИНОВНЫЙ КАТОРЖНИК
Поступок Поля — признание соучастия в преступлении — очень многих удивил и огорчил. Нашлись и такие, что поверили в его виновность, ведь некоторые охотно предполагают в других плохое. Но большинство стояло за юношу горой. И первый — господин Отмон. Он, Годри, Даге и Биду подозревали правду и не колеблясь утверждали, что Поль пожертвовал собой ради отца.
Что до Марьетты, то она менее всех сомневалась в невиновности жениха. Девушка страдала от разлуки и таяла на глазах. Ах, если бы его увидеть, хоть на минуту! Она утешила бы друга, убедила бы в неизменности своей любви. Бедное дитя! Ей оставались лишь слезы, молитва да надежда на чудо. Марьетта проклинала Дени, ни бегства, ни молчания которого не могла себе объяснить.
Поль наконец встретился со своим адвокатом, парижской знаменитостью, которого фабрикант нанял за бешеные деньги.
Поведение патрона составляло одну из странностей этого дела. Неслыханно, но потерпевшая сторона из кожи лезла вон, чтобы доказать непричастность обвиняемого.
Мэтр Обертен, знаменитый адвокат, которому фабрикант рассказал все подробности, заклинал подопечного взять обратно свое заявление.
— Следователь правильно предупредил, что это признание — ваш приговор, — убеждал он Поля. — В результате — загубленная жизнь, бесчестье, каторга… Слышите, каторга!..
Но Поль упорствовал в своем желании самопожертвования. Он ответил:
— На себя мне наплевать. Умоляю лишь об одной милости — не скомпрометируйте моего отца. Обещайте, что на суде даже не упомянете о нем.
Месье Обертен скрепя сердце обещал.
Слушание состоялось в октябре. День выдался холодный, хмурый, дождливый. Зал был битком набит любопытными. Усаживаясь рядом с Виктором на скамью подсудимых, Поль пережил еще один шок — почувствовал на себе все эти жадные взгляды. Словно в тумане он видел черно-красные мантии[51] судей, деревянные панели, большое распятие, зрителей, они садились, вставали, утирали пот… Так же безучастно Поль прослушал обвинение, зачитанное гнусавым письмоводителем. Несчастный юноша пребывал в прострации[52], бесчувственный ко всему, что так близко его касалось. Ему казалось, что он раздвоился, что в нем два Поля — один задыхался от унижения на позорной скамье, а другой, растворившись в публике, с жалостью смотрел на первого.
Во время допроса к нему на время вернулась воля. Председатель задавал вопросы, а он старался их понять и ответить наилучшим образом, руководимый лишь одной заботой — полностью признать вину, чтобы отвести подозрения от отца.
Жертва, приносимая сыном, была непомерна, бесчеловечна. Полем владело одно желание — скорее покончить с кошмаром, в котором он жил вот уже два месяца.
Перед судом прошла вереница свидетелей, все показывали в пользу Поля и смотрели на юношу с дружеским сочувствием. Он слышал голос генерального прокурора, требовавшего приговора без смягчающих обстоятельств. Это значило, что честная и безупречная трудовая жизнь, которую обвиняемый вел до совершения преступления, не должна учитываться. Адвокат, хотя и был связан по рукам и ногам обещанием не упоминать об отце, будучи уверенным в невиновности своего подзащитного, произнес блестящую речь, ставшую сенсацией[53]. Никогда раньше красноречие мэтра Обертена не было столь убедительным. Слова, шедшие от сердца, волновали слушателей, выжимали слезы у самых жестокосердных, речь защитника сопровождалась криками «Браво!», которые бесстрастный председатель немедленно пресекал. Когда адвокат описывал полную невзгод и лишений жизнь обвиняемого, в зале послышались рыдания. Присяжные казались взволнованными. Они удалились в свою комнату, где должны были ответить на четыре вопроса: о краже, о соучастии в краже, о поддельных подписях и о возможности принять во внимание смягчающие обстоятельства.
Обвиняемых увели. Завсегдатаи Дворца Правосудия, все еще переживавшие блестящую защиту мэтра Обертена, выражали уверенность в оправдательном приговоре.
Виктор был взбешен. Он сказал Полю:
— Твой адвокат расстарался. Можешь и выскочить… Впрочем, подождем.
Позвонили к продолжению заседания. Присяжные, председатель и его помощники вошли в зал. Судьба Поля вот-вот должна была решиться.
Обвиняемых вновь усадили на скамью подсудимых. В зале установилась тяжелая, напряженная тишина. Старшина присяжных встал и, приложив руку к груди, заговорил глухим голосом:
— Перед Богом и людьми присяжные ответили на вопросы следующим образом: на первый вопрос большинством голосов — да; на второй вопрос большинством голосов — да; на третий вопрос большинством голосов — да; на четвертый, в том, что касается обвиняемого Виктора Бине, нет, большинством голосов, и да, то есть признание смягчающих обстоятельств для обвиняемого Поля Бернара.
Поль еще не понимал, что четыре «да» делали его виновным по всем пунктам. Несчастный мальчик, в ушах которого продолжали звучать слова его адвоката, все еще на что-то надеялся. Злорадный голос Виктора, свистящим змеиным шепотом заползший в уши, вернул его к действительности:
— Славно! Дружок, да ты схлопочешь по меньшей мере пять лет. Вот так удача! Малышка Мели недаром грозилась рассчитаться с тобой за все сразу…
Красный туман застлал глаза Поля, когда он услышал приговор присяжных:
— Виктор Бине — десять лет каторжных работ и десять лет ссылки, Поль Бернар — пять лет каторжных работ и пять лет ссылки.
Председатель добавил, что у обоих есть три дня, чтобы подать кассационную жалобу.
Судебный молох[54] перемолол свою невинную жертву!
В этот момент тишину зала разорвал пронзительный женский крик, крик раненого зверя. Он хлестнул по сердцу Поля. Юноша увидел, как из зала суда выносили бледную, как труп, Марьетту. Несчастному показалось, что он умирает… Больше он ничего не видел, не слышал и очнулся только в своей камере. Поль был разбит, уничтожен…
50
Визави (фр.) — сидящий напротив. (Примеч. перев.)
51
Мантия — широкая длинная одежда в виде плаща, надеваемая поверх другого платья.
52
Прострация — угнетенное состояние, сопровождающееся упадком сил и безразличным отношением к окружающему.
53
Сенсация — событие, сообщение, возбуждающее широкий интерес; шумиха.
54
Молох — в древности бог солнца, огня и войны, которому приносились человеческие жертвы; нечто, требующее тяжелых жертв.