В момент приступов ознобов и жара я опять и опять настойчиво просил корейцев позвонить в часть и сообщить обо мне. В сознании вспыхивали далекие картины приятных сердцу встреч с женой и детьми, товарищами и родными. Эти воспоминания облегчали физическую боль, и мне становилось лучше, но ненадолго. Часов в одиннадцать вечера наконец за мной приехала машина с группой товарищей под командованием П. А. Докучаева. В комнате, где я лежал, было темно, и зубной врач, который прибыл для оказания мне медпомощи и эвакуации меня, не мог мне ничем помочь без света. Тогда я предложил подогнать машину к двери и фарами осветить помещение. Корейцы, испугавшись, что им сейчас сломают забор, сразу принесли четыре мощные свечи, наподобие бенгальских огней. Закрыли наружную раздвижную дверь и ярко осветили помещение. Врач, Барышников Михаил Васильевич, зашинировал мне руку, сделал уколы и отпустил жгуты, которые лежали на моей руке более двенадцати часов. Ткани руки не омертвели. Помогло обморожение. Они дали мне выпить стакан спирта, но во рту при этом почему-то получилась пена. Меня лихорадило. Ребята накрыли меня в машине всем, чем могли, но я никак не мог согреться. Грузовик, в кузове которого мы ехали, кидало на ухабах из стороны в сторону так, что полупустая бочка с бензином все время норовила выскочить за борт. Она глухо била в борт кузова, а это страшно больно отдавало мне в голову. Дорога была взрыта бомбами, и шоферу с трудом удавалось вести машину относительно «плавно», чтобы не перекинуть санитарные носилки, на которых пластом лежал я. Корейские женщины услужливо предложили нашим ребятам пару ватных одеял в дорогу, чтобы укрыть меня. Я часто впадал в забытье, временами чувствовал, как товарищи подносили руки к моему лицу, проверяя дыхание. Эта забота вселяла в меня надежду, что они меня довезут меня до госпиталя. Саша Троицкий остался в одной форме, сняв все с себя, накрыл меря. Ночи в то время были морозные. Хорошие всё же ребята были у нас в дивизии. Потом они отвезли три новых одеяла взамен тех двух, которые были запятнаны кровью.
…Чернота неба чуть подернулась голубизной рассвета. Из-за борта кузова были видны верхушки ферм железнодорожного моста, Машина стояла, как я определил, очнувшись после очередного забытья. В этом районе к железнодорожному мосту был пристроен мост для автотранспорта, и через него в эти часы шли машины только во встречном направлении. Товарищи потребовали у регулировщика движения на мосту немедленного пропуска нашей машины на противоположный берег. Регулировщик, чувствовалось, не собирался уступать нашим требованиям, сидел на корточках и строгал лучинки для костра. Мне это мне потом рассказывали товарищи. Пришлось пригрозить оружием. Это подействовало, и он позвонил на ту сторону моста. На той стороне закрыли шлагбаум, и мы быстро проскочили мост. Было уже четыре часа утра, рассвело, когда мы прибыли в госпиталь, который развернулся пять дней назад до нашего прибытия, и я был первый тяжелораненый их пациент в таком безнадёжном состоянии. Слышу разговор: «Пульс только слегка прощупывается на шее… Какая группа крови?» М. В. Барышников ответил: «Первая», а у меня была вторая, о чем я и сообщил. Слышу команду: «В операционную, я даю кровь!..» Это был начальник госпиталя Александр Ефимович Горелик. Тут же дали кровь ещё три товарища из медперсонала, таким образом, более литра крови влили в меня и ещё столько же потом кровезаменяющей жидкости. После этого я почувствовал, что жизнь возвращает ко мне, стало теплее. В это время хирург Островский чистил мои раны от осколков костей и ампутировал палец. Хотел ампутировать руку целиком, но Александр Ефимович решил подождать, возможно, гангрены не будет. Гангрены не было, помогли антибиотики. Руку мне оставили, но с ней пришлось очень долго заниматься потом.
Лежал я в отдельной палате с привязанной к стене рукой, лежащей в гипсовом лангете. Гипс наложить было нельзя. Обмороженная кожа сходила лохмотьями с обеих рук и с правой ноги. На левой руке кончик большого пальца отмерз вместе с косточкой и отпал.
На следующий день меня посетили в госпитале Иван Никитович Кожедуб и Николай Васильевич Петухов, которые поцеловали меня и поблагодарили за мои боевые действия. Сообщили, что они ходатайствуют о присвоении мне звания Героя Советского Союза. Я, в свою очередь, поблагодарил их. Через три дня ко мне в палату стали пускать товарищей. Как же это было приятно, встречаться с ними, моими боевыми друзьями. Они сообщили, что был зачитан приказ перед строем о ходатайстве в присвоении мне звания Героя. Рассказывали о своих боевых буднях, информировали о всех вопросах жизни на аэродроме. Я продолжал жить их делами, и это давало мне моральные и физические силы. Лежал я три недели не двигаясь, на спине. Мне даже зеркало не давали, посмотреть на своё лицо. А оно, видимо, было не очень приятным. Я чувствовал, что мои губы и крылья носа были обморожены, а левая сторона лица была покрыта сплошным синяком от удара головой при приземлении, так мне описали мой вид ребята. Товарищи приносили мне для аппетита коньяк и ставили его в тумбочку. Аппетита у меня не было, начальник госпиталя часто приходил ко мне перед обедом и просил меня выпить с ним рюмочку. Он сам мне наливал её и преподносил с различными присказками. Мы выпивали но всё равно, ел я очень мало.
Близилось расставание с боевыми Друзьями. Первого февраля наши ребята уехали в Союз, а я ещё не был транспортабелен. Прощание с ними было для меня очень тяжёлым испытанием. Слезы у меня сами навертывались на глаза, да и они их еле сдерживали. Пришел проститься и Н. В. Петухов, который спросил меня, что представление мое на Героя посылать со всеми вместе или отдельной шифровкой? Я согласился, что со всеми вместе будет тактичнее.
Ребята уехали, но ко мне приходили наши техники и летчики из сменившей нас дивизии. Жизнь на аэродроме продолжалась. Бои приблизились к самому аэродрому. Американцы хотели запугать наших сменщиков, но они не очень им поддались. Правда, успех им не очень сопутствовал, и через два месяца их отвели во второй эшелон. В то время командующий ВВС Жигарев П. Ф. трижды задавал вопрос Кожедубу: «Почему так плохо идут дела у ваших сменщиков?» Иван Никитович отвечал, что всё, что могли, мы им оставили и хорошо ввели в строй. Большего мы ничего не могли сделать. Были посланы туда для «изучения» вопроса те же Савицкий и Агальцев с инспекторской группой. Я в это время находился в госпитале и видел, как командиру дивизии Шевцову приходилось сортировать некоторых товарищей, лежащих в госпитале не с боевыми ранениями и направлять их в другие места, так как они занимали койки со своими старыми болезнями, а койки эти были предназначены для раненых.
Начальник госпиталя всё спрашивал меня: «Как же это так получается? Вас „Сейбры“ боялись, а сейчас они ходят прямо „по головам“…» Мне пришлось уклоняться от ответа. Да и сам он видел эту картину, прекрасно и мог ответить не хуже меня на этот вопрос.
В госпиталь ко мне приходило немало душевных писем от друзей, выдержки из которых я осмелюсь поместить здесь. Надеюсь, что товарищи меня простят; эти письма были животворной нитью душ человеческих к моей душе, и я их часто перечитывал…
ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ ТОВАРИЩЕЙ
Из письма командира эскадрильи т. Бокача Б. В. (он был тоже представлен к званию Героя Советского Союза, но оно не состоялось):
…Обидно, что ты не едешь с нами. Тёзка! Ты работал очень честно и храбро. О тебе у меня и друзей самое лучшее воспоминание…
Из письма лётчика т. Вермина Н. Н.:
…Дорогой Борис Сергеевич! Надеюсь на скорую встречу с тобой. Где бы ты ни был, всегда по первому зову буду у тебя. Абакумовскую школу работы мы помним, и среди нас много последователей этой школы. Борис, это не бахвальные слова, это — жизнь! И в своих деяниях и мыслях всегда будешь иметь последователей…