Держать в колонне в последних замыкающих тройках было особенно трудно. Воздух был настолько взбудоражен в хвосте колонны впереди идущими самолетами, что приходилось резко работать рулями, как говорится; от борта до борта, чтобы удержаться в строю на положенном месте. Мне почему-то «везло» на эти предпоследние хвостовые звенья, где я почувствовал все «прелести» полета в возмущенном потоке воздуха. Помнится, что в одном из парадных вылетов, я разбил до крови руку, хотя она и была в перчатке. Заметил я это только после посадки. После таких полетов спина обычно была мокрая от пота настолько, что кожаная куртка промокала почти у всех насквозь, а на форменной военной рубашке оставались пятна от ее коричневой окраски. Рубашка становилась рыжего оттенка.
…От тренировок в полете колонной звеньев в составе полка переходили к тренировочным полетам всей дивизией. Здесь масштабы полетов были побольше: с проработкой маршрута на малой высоте по земным ориентирам и цветовым дымам, расставленным на земле. В этот комплекс тренировок включались полеты с проходом каждой группы по секундным отметкам времени разворотов. Для ведущих звеньев и групп иногда устраивали полный проход парадного маршрута с использованием световых маяков на крышах высотных зданий с таким расчетом, чтобы их створ был виден низколетящим самолётам. Ведущие сохраняли дистанцию зрительно и контролировали себя по прицелу. При пролете колонных звеньев по парадному маршруту многое зависело от уравновешенности полета ведущего звена колонны. Все его «скачки» скорости, увеличенные волной, отдавались на хвосте колонны. Иногда через Москву ведущий проходил на скорости 850 км в час, а хвостовые звенья увеличивали скорость за 1000, чтобы не отстать. При развороте на финишную прямую, как говорят, на боевой курс, мы встречались с бомбардировщиками, идущими выше нас. Скорость у них была меньше, и мы обгоняли их по маршруту, проходя Красную площадь первыми. Центральный аэродром проходили по белой указательной стреле, держа в створе световые маяки на высотных домах. На малой высоте и большой скорости рассмотреть что-либо на праздничных улицах Москвы было почти невозможно. Да и отрывать взгляд от ведущего нельзя, сразу же потеряешь свое место в строю. Красную площадь проскакивали мгновенно. Секунда, и Исторический музей, и храм Василия Блаженного уже позади. Один глубокий вздох, и уже засверкали заливные луга Люберецкого района. Идем в набор высоты, с плеч сваливается огромный груз. По радио слышим благодарность от Министра обороны Василевского — «Хорошо прошли. Молодцы!» Настроение превосходное! Таким покоем наливается всё тело, грудь — дыхание ровное, движение машин в воздухе спокойное, уверенное. Осматриваемся — все в сборе, никто не отстал, не пошел на вынужденную посадку. Такая посадка была бы очень сложной, на крыши домов и улицы Москвы садиться не разрешалось. Единственное место для этого в Москве для этого было пригодно — это только Москва-река, где специально дежурили спасательные катера, а за Москвой — заливные луга в районе Люберец. В дни праздника Великого Октября маршрут полёта оставался прежний, но погода усложняла весь полёт. Иногда приходилось наблюдать интересное явление: когда на большой скорости скачки уплотнения влажного воздуха на крыльях и других частях самолета обозначались в виде острых облачных всплесков. Самолёт слегка встряхивало, и как будто кто-то ударял по нему. Воздушный парад и подготовка к нему в дни празднования Воздушного Флота отличался от остальных своей праздничной программой и настроением. Тренировались пилотажники над аэродромом. Нам было веселее, всё-таки летний период, не всегда он нас баловал погодой, но всё-таки лето… Режим в дни подготовки к параду был строгий, никаких излишеств, лётный состав в предпраздничные дни был на казарменном положении. Самолёты за три дня до вылета сдавались специальной охране. Аэродром замирал…
…Итак, наш двухнедельный отпуск пролетел быстро. Беседами с товарищами, посещением Порт-Артура 25 октября 1951 года, с его замечательным музеем славы русского оружия были заполнены последние дни. В Порт-Артуре мы посетили военное кладбище, которое было в образцовом порядке, где даже была установлена гарнизонная служба. Там были похоронены наши товарищи, погибшие в боях. Мы почтили их память молчанием, положив живые цветы на их могилы. «Север» звал нас в часть. В Дальнем нас всех называли «северянами». Документов у нас никаких не было, пистолеты мы носили в карманах, чтобы не смущать военные патрули. В Дальнем мы приобрели гражданскую одежду. При примерке и покупке её привели китайцев в смятение своими пистолетами, когда перекладывали их из кармана в карман.
Приехали мы к себе в часть в траурный для нас всех день. В бою погиб Федя Шебанов. На траурном митинге меня настойчиво попросили произнести прощальную речь. После приезда я даже не успел переодеться, как был в гражданской одежде, так и пришлось выступать. Только одел сверху на костюм летную куртку — символ летной чести. Над гробом погибшего товарища мы дали слово бить врага еще беспощаднее. И мы выполнили данное слово. Противник нёс большие потери в боях. У нас внутренне в душе утвердилась какая-то спокойная уверенность в своей моральной победе над противником. Это сразу сказалось на положительные результаты боя.
…Как-то меня вызвали к генералу Простосердову, который предложил мне написать инструкцию по ведению воздушных боев на реактивных истребителях. Рядом, на скамейке у лётного домика, сидели А. И. Митусов и Л. Н. Иванов. «Ну, — думаю,— это их работа». Отказываться не стал и в перерывах между боями и по вечерам я набрасывал, строчку за строчкой, инструкцию для настоящих и будущих воздушных бойцов. Инструкцию обсудили в полку и доложили на собрании лётного актива корпуса. Инструкция была одобрена. Мне было приятно, что наш труд не прошел даром. Потом, в Воздушной Академии, многие пользовались нашими материалами для защиты своих диссертаций.
…Как ни странно, но у летчиков неожиданные встречи чаще всего происходят в районе столовой. И у меня там произошла незабываемая встреча с Юрием Мальковым, у которого в свое время я был инструктором. Юрий ехал в командировку вглубь Кореи для обучения корейцев лётному делу. Встреча была буквально пять минут, но очень приятная. Он был с группой товарищей, которые торопили его сесть в машину.
…Когда я уезжал в Союз, то в госпитале оставался наш инженер полка Федя Кругляков, который не лёг в лазарет лечить свою ангину, а продолжал работать и получил осложнение на сердце. Через некоторое время он прибыл в Союз, но поднять его на ноги врачи не смогли. Его жена Мария и дочь Наташа ещё пять лет мужественно боролись за его жизнь в домашних условиях, но болезнь не отступила.
ПОСЛЕДНИЕ БОИ
Был октябрь 1951 года. Медицинская комиссия предложила многим товарищам уехать в Союз из-за нервного перенапряжения и физических перегрузок организма в воздушных боях, доходящих до болевых ощущений в области сердца, не прекращающихся даже в спокойной наземной обстановке. Многие товарищи приняли это предложение и уехали домой, а некоторые остались по велению сердца и просьбе Ивана Никитовича. Так произошло и со мной. Я решил ехать домой, но вызывает меня заместитель командира по политчасти П. А. Докучаев и просит остаться. Доводы его поколебали мое решение, но сразу ответа я не дал. Появился И. Н. Кожедуб в районе нашего расположения и тоже вызывает меня в лётный домик и убедительно доказывает, что мне надо остаться: ведущих групп не хватает, да и скоро нас сменят и поедем все вместе, должны же в конце концов договориться о перемирии в Корее. И я решил продолжать боевую работу. Летал всё оставшееся время до моего последнего полёта с медицинской поддержкой. Каждый день вводили глюкозу внутривенно и кололи стрихнин и мышьяк попеременно. Многим оставшимся товарищам, в том числе, Сане Литвинюку, Льву Иванову и другим давали тоже медицинскую поддержку. Вот ведь как нас вымотала эта реактивная авиация — сразу всего не учтёшь.