Савари прибыл в Дьепп глубокой ночью ровно через сутки после отъезда из Парижа. Его наделили полномочиями от военного министерства, которыми он мог воспользоваться в случае необходимости. И первым делом он поинтересовался, что происходит на побережье.
Погода по-прежнему не радовала, и о высадке не могло быть и речи. Савари не захотел дожидаться перемены погоды в Дьеппе. Он и его жандармы переоделись в гражданское платье и направились в Бивиль.
Савари опередил остальных, и Трош проводил его к дому, в котором обычно останавливались посланцы с английских пакетботов. Этот дом стоял на отшибе, далеко за окраиной деревни, так что те, кто хотел в нем укрыться от любопытных глаз, легко подходили к нему незамеченными. Савари перепрыгнул через изгородь и, крадучись, приблизился к окну. Приоткрыв ставень, он разглядел стол с вином, нарезанным ломтями хлебом и брусками масла.
Савари обернулся, подозвал Троша и показал ему накрытый стол.
— Это угощение, — пояснил Трош, — его всегда готовят для тех, кто приходит с берега. Раз стол накрыт, значит, высадка будет сегодня ночью или завтра днем. Начался отлив, они будут здесь или через четверть часа, или не раньше завтрашнего дня.
Савари не оставалось ничего другого, как ждать. И ждал он с особым нетерпением, так как прошел слух, что на этом английском корабле находится тот самый принц, без которого Кадудаль не намеревался или недолжен был предпринимать каких-либо действий.
На рассвете следующего дня Савари вместе с Никола и жандармами направились к скалам. Вся земля покрылась снегом, ветер с силой дул в сторону моря, а воздух заполнился снежными хлопьями, так что в десяти шагах уже ничего не было видно. И тут Савари показалось, что долгожданный момент наступил: с тропинки, проложенной по ложбине и ведущей прямо к скалам, донеслись голоса. Трош тронул Савари за рукав и сказал:
— Это наши, я слышу голос Пажо де Поли.
Пажо де Поли — ровесник Никола Троша — служил в его отсутствие проводником контрабандистам. Савари послал жандармов перекрыть тропинку со стороны суши, а сам вместе с Трошем и двумя полицейскими пошел туда, откуда слышались голоса.
Четверо мужчин, внезапно появившихся на краю ложбины, и резкий окрик «Стой!» напугали путников, но Пажо, узнав Троша, воскликнул:
— Не бойтесь, это Трош!
Пажо и его спутники возвращались с обрыва, где напрасно ждали высадки контрабандистов. Те уже три раза пытались на шлюпке подойти к берегу, но бурные волны мешали им причалить, и они возвращались на борт. Затем корабль снова уходил в открытое море, лавировал там весь день, а вечером снова приближался к берегу. После последней попытки, которую они предприняли рано утром, ветер донес до берега слова: «До завтра!», и крестьяне поняли, что дальше ждать бесполезно.
Всю следующую ночь Савари провел в засаде, а на следующее утро обнаружил, что бриг на всех парусах уходит в сторону Англии.
Савари остался еще на день в надежде, что бриг вернется.
Он внимательно изучил трос, по которому контрабандисты взбирались на скалы. И хотя адъютант Бонапарта был не робкого десятка, он решительно заявил, что лучше десять раз оказаться на поле боя, чем один раз лезть по этому кое-как закрепленному тросу, да еще когда вокруг буря, сверху темнота, а под ногами море.
Каждый день он докладывал Бонапарту, как идут дела. И через месяц по телеграфу получил приказ возвращаться в Париж. Некоторые события убедили Бонапарта, что пресловутого принца, без которого, как утверждал Кадудаль, он и шагу не ступит, на борту английского брига не было. А без него Жорж был не более как рядовой заговорщик, так как только герцог Беррийский или граф д'Артуа превращали его в союзника законного претендента на трон.
Бонапарт вызвал Карно и Фуше.
Вот что он написал об этой встрече в рукописи, доставленной со Святой Елены на паруснике «Эрон»[107]:
«Чем дальше я шел, тем опаснее становились якобинцы, не простившие мне гибели своих единомышленников. Понимая, что ситуация крайне обострилась, я вызвал Карно[108] и Фуше.
— Господа, — сказал им я, — смею надеяться, вы согласитесь со мной, что в ходе революции и долгих бурь, последовавших за ней, и несмотря на смену режимов, Франция так и не достигла гармонии. Ни одна из форм правления не учитывала особенностей ее географического положения, численности ее населения и характера ее народа. И каким бы спокойным ни казалось сегодня наше государство, оно все еще находится на вулкане: лава кипит, и надо любой ценой предотвратить извержение. Я, как и многие честные люди, думаю, что спасти Францию и навсегда сохранить завоеванные народом свободы можно только одним путем — поставить ее под защиту конституционной монархии с передачей престола по наследству.
Карно и Фуше ничуть не удивились, услышав мои слова, они давно ждали чего-то подобного. Карно прямо, без обиняков заявил, что я стремлюсь занять трон.
— И что вы скажете, — ответил я, — когда в результате Франция познает славу и покой?
— Что вы в один день разрушили дело целого народа и что народ заставит вас раскаяться в этом.
Я понял, что с Карно мне никогда не договориться, и закончил разговор, решив, что позднее продолжу его наедине с Фуше. Карно не стал хранить нашу беседу в тайне, впрочем, о моих намерениях и так уже поговаривали. Я не просил его молчать, а потому не сердился на него, в конце концов, в моих интересах было узнать, какое впечатление производят мои планы.
Подготовило ли французов все, что я сделал, находясь у власти, к тому, что в один прекрасный день я возьму в свои руки скипетр, и верили ли они, что это приведет страну к счастью и покою? Не знаю, но мне кажется, что они отнеслись бы к этому благожелательно, не вмешайся дьявольский гений Фуше. Если он искренне верил в распространенный им слух, то его можно простить, если же он породил его намеренно, чтобы воспрепятствовать мне, то он — чудовище.
Едва узнав о моих намерениях, Фуше с помощью своих агентов, но так, чтобы никто не заподозрил его причастность, пустил среди главных якобинцев слух, будто я хочу возродить королевство с единственной целью — отдать корону ее законному наследнику. Да еще добавлялось, что по тайному договору в этом деле мне окажут поддержку все иностранные державы.
Дьявольское измышление, отвращающее от меня всех, кому реставрация Бурбонов угрожала потерей жизни или благополучия.
Поскольку в то время я еще недостаточно знал Фуше, я, само собой, не подозревал такого коварства. Это правда, и подтверждением служит то, что именно ему я поручил изучить настроения в обществе. Ему не составило никакого труда представить мне отчет о слухах, ибо он сам был их автором.
— Якобинцы, — сказал он, — будут биться до последнего, лишь бы преградить вам дорогу к трону. Им не страшен монарх как таковой, думаю, даже они понимают, что это способ покончить со всеми проблемами, но Бурбонов они боятся, как огня.
Такие слова не могли меня не обескуражить, поскольку уж я-то ни секунды не думал о Бурбонах. Я напомнил об этом Фуше и спросил, как сделать так, чтобы перекрыть дорогу ложным слухам и убедить якобинцев, что я стараюсь исключительно ради самого себя. Он попросил два дня, чтобы дать мне ответ».
Через два дня, как и обещал, Фуше снова пришел к Бонапарту.
— Английский бриг, о котором нам докладывал полковник Савари, ушел на одиннадцатый день. Причина в том, что на его борту были только второстепенные агенты, и капитан вернулся в Британию, чтобы позднее они переправились во Францию другим путем. Вы слишком хорошо знаете принцев дома Бурбонов, графа д'Артуа и герцога Беррийского, чтобы поверить, будто они способны явиться в Париж и вступить с вами в борьбу. Они не поднялись даже тогда, когда Вандея звала их на борьбу с республиканцами. Господин граф д'Артуа — фат до мозга костей, он слишком занят любовными романами с английскими красавицами всех возрастов. Что до герцога Беррийского, то, как вам тоже известно, он ни разу не воспользовался случаем, чтобы доказать на дуэли или в бою свое личное мужество. Хотя, как особе королевской крови, ему не пристало такие случаи упускать. Но есть на свете, точнее, на берегах Рейна, а еще точнее, в шести-семи лье от Франции, человек мужественный и отважный, двадцать раз воевавший против республиканцев, — это сын принца Конде, герцог Энгиенский.
107
Подобных мемуаров Наполеона, доставленных на корабле «Эрон» (Цапля), в наше время обнаружить не удалось.
108
Карно Лазар (1753–1823) — французский математик и политик, убежденный республиканец, единственный, кто открыто выступил против провозглашения Бонапарта императором. — Прим. пер.