Глава IV Забота государства об отрицательном благе граждан, об их безопасности
Если бы зло, проистекающее из постоянного стремления человека преступать правомерно указанные ему границы вторгаясь в чужую область, и возникающие из этого распри, вели бы к тому же, к чему приводят физическое природное зло и сходное с ним — по крайней мере в этом отношении — зло нравственное, когда чрезмерные наслаждения, лишения или иные действия, не соответствующие необходимым условиям существования, завершаются разрушением личности, то государственный союз был бы вообще не нужен. Первого можно было бы избежать с помощью мужества, ума и осторожности, второго — с помощью основанной на опыте мудрости; в обоих случаях устранение зла означало бы окончание борьбы. Поэтому не было бы никакой необходимости в высшей непререкаемой власти, которая и составляет понятие государства в собственном смысле слова. Совсем по-иному обстоит дело с несогласиями, возникающими между людьми, и здесь, действительно, требуется вмешательство власти, ибо при распрях борьба порождает борьбу. Оскорбление требует отмщения, а отмщение являет собой новое оскорбление. Следовательно, в данном случае необходимо такое отмщение, которое не допускало бы нового мщения, и такова именно кара государства, или решение, которое принуждает стороны утихомириться, то есть решение судьи. Ничто не требует в/такой мере приказа и безусловного повиновения, как столкновения между людьми, будь то отражение внешнего врага или сохранение спокойствия внутри государства. Без гарантии безопасности человек не может ни развивать свои силы, ни пожинать плоды этого развития, ибо там, где нет безопасности, нет и свободы. Однако безопасность человек не может обеспечить себе сам. Это явствует из тех оснований, которых мы лишь коснулись, не останавливаясь на них подробно, а также из опыта, свидетельствующего о том, что наши государства, которые связаны множеством договоров и союзов, — причем страх удерживает их от каких-либо насильственных действий — находятся в значительно более благоприятном положении, чем то, в каком можно представить себе человека в естественном состоянии, и тем не менее они не располагают той безопасностью, которая гарантирована обычному подданному при самом посредственном государственном устройстве. Поэтому, если выше я отвергал необходимость распространения заботы государства на некоторые области на том основании, что его подданные сами могут принять необходимые меры, причем без тех помех, которые всегда возникают при вмешательстве государства, то теперь я вынужден на том же оснований считать безопасность предметом государственной заботы, причем это то единственное \ что отдельный человек не способен обеспечить своими силами. Исходя из этого, я считаю возможным сформулировать первый положительный принцип, к которому в дальнейшем я вернусь еще раз для более точного определения и ограничения: обеспечение безопасности как от внешних врагов, так и от внутренних раздоров должно составлять цель государственного управления и содержание его деятельности.
До сих пор я пытался определить границы государственной деятельности с позиций отрицательных, а именно что она не должна распространяться на другие сферы.
Этот тезис находит свое подтверждение и в истории: мы знаем, что у древних народов цари были всегда только предводителями на войне и судьями в мирное время. Я говорю — цари, ибо — да будет мне дозволен этот экскурс в историю, — как ни странно, но нам известно из истории, что именно в те времена, когда человек обладал еще весьма незначительной собственностью, ценил только личную силу и видел в неограниченном пользовании ею величайшее наслаждение, когда он больше всего дорожил своей свободой, тогда были только цари и монархии. Таковы все государства Азии, Греции, Италии и свободолюбивых германских племен 2. Поразмыслив о причинах этого явления, мы придем к удивительному заключению, что именно выбор монархии как формы управления свидетельствует о величайшей свободе тех, кто ее избирает. Идея носителя высшей власти возникает, как было сказано выше, только из ощущения необходимости в предводителе или судье. И конечно, самое целесообразное иметь предводителя и судью в одном лице. Подлинно свободный человек не опасается того, что этот единственный вождь и судья превратится в правителя, он даже не предполагает такой возможности. Он не представляет себе, что какой-либо человек может обладать достаточной силой, чтобы лишить его свободы, и не допускает мысли, что свободный человек может захотеть стать властелином. И в самом деле, рабство любит властолюбивый человек, не способный воспринимать всю высокую красоту свободы, однако сам он быть рабом не хочет; и подобно тому как нравственность возникла вместе с пороком, а теология — вместе с ересью, так и политика возникла вместе с рабством. Правда, наши монархи не ведут уже таких медоточивых речей, как цари у Гомера и Гесиода
Глава V Забота государства о безопасности в случае нападения внешних врагов
Говорить о безопасности и защите от внешних врагов — возвращаясь таким образом к моей задаче — вряд ли было бы необходимо, если бы применение главной идеи этой работы ко всем отдельным случаям не способствовало бы более полному ее уяснению. Однако это не будет здесь бесполезным, ибо я ограничусь только рассмотрением вопроса о влиянии войны на характер народа и тем самым той точкой зрения, которую я положил в основу своего исследования. Рассматривая предмет с этой точки зрения, я прихожу к выводу, что война является одним из тех явлений, которые способствуют развитию человеческого рода, и с сожалением замечаю, что она постепенно вытесняется с арены мировых событий. Война есть, конечно, та ужасающая крайность, в результате которой в борьбе с опасностью, трудами и бедствиями проверяется и крепнет деятельное мужество; впоследствии оно проявляется в разнообразных формах в жизни человека и придает всему его облику такую силу и разносторонность, без которых гибкость — не более чем слабость, а единство — пустота. Мне возразят, что наряду с войной есть и другие средства подобного рода, например физические испытания, связанные с некоторыми занятиями, и, если можно так выразиться, нравственные испытания различного рода, подстерегающие несгибаемого, непреклонного государственного деятеля в его кабинете и свободного от предвзятости мыслителя в его одиноко^ келье. Однако я не могу освободиться от представления, что и это, как все духовное, является лишь нежным цветком телесного. Правда, ствол, на котором он может распуститься, коренится в прошлом, а воспоминание о прошлом все более стирается, число тех, на кого оно воздействует, все уменьшается, и даже на них оно действует все слабее. Другим же, хотя и в равной мере опасным профессиям, таким, как мореплавание или горное дело и т. д., в большей или меньшей мере недостает идеи величия и славы, столь тесно связанной с войной. И идея эта — отнюдь не химера. Она основана на представлении о превосходящей силе. Стихийных бедствий человек старается избежать, переждать их буйство, а не вступать с ними в борьбу,
Ибо с богами
Мериться смертный
Да не дерзнет.
Но спасение не есть победа; то, что судьба благосклонно дарит и чем мужество и изобретательность человека только пользуется, не есть результат или доказательство превосходящей силы. К тому же на войне каждый полагает, что право на его стороне, что он мстит за оскорбление. И обыкновенный человек считает более достойным — что не станет отрицать и человек самый культурный — защищать свою честь, нежели копить средства к существованию. Никто не заподозрит меня в том, что смерть воина, павшего на поле битвы, я считаю более прекрасной, чем смерть отважного Плиния или, — назову, быть может, недостаточно чтимых людей, смерть Робера и Пилятра де Розье. Однако подобные примеры редки, и кто знает, были бы они вообще известны при отсутствии воинской славы? Нельзя также сказать, что я рассматриваю войну в особо благоприятном свете. Вспомним, например, о спартанцах при Фермопилах. Спросим любого человека, какое воздействие окажет подобный пример на народ? Конечно, мне хорошо известно, что подобное мужество, подобное самопожертвование может проявиться в любой жизненной ситуации и действительно проявляется в каждой. Но можно ли поставить в вину человеку, чувственно воспринимающему мир, если живое проявление мужества больше всего захватывает его, и можно ли отрицать, что такое проявление мужества действует на подавляющее большинство людей? И несмотря на все то, что я слышал о бедствиях, которые были страшнее смерти, я не видел еще человека, наслаждающегося жизнью, который, если только он не фанатик, презирал бы смерть. И уж меньше всего это было свойственно людям древности, когда предмет ценился больше, чем его название, а настоящее больше, чем будущее. Поэтому то, что я говорю здесь о воинах, относится только к тем, кто, не будучи столь образован, как воины в Республике Платона, воспринимает все вещи, жизнь и смерть в их истинном значении, — о воинах, которые, стремясь к наивысшему, рискуют наивысшим. Ситуации, в которых крайности как бы соприкасаются, представляют наибольший интерес и всегда поучительны. Но где же это встречается чаще, чем на войне, где наклонности и долг, долг человека и долг гражданина, находятся как бы в непрерывной борьбе и где все эти коллизии, если только оружие служит справедливой защите, получают полное разрешение?