Филадельфия – не только третий по величине город Америки, но и один из старейших ее городов, хотя ему не исполнилось еще и трехсот лет. В первые годы существования молодого государства, с 1775 до 1800 года, Филадельфия даже являлась временной столицей (кроме 1790 года, когда столица, по соображениям безопасности, находилась в Нью-Йорке). В районах, прилегающих к реке Делавар, сохранилось много любопытных памятников этой не столь уж давней старины.
В скромном здании Карпентер-холла, возле набережной Делавара, впервые заседал так называемый Континентальный конгресс – учредительный орган штатов, восставших против Англии и провозгласивших Декларацию прав. Находящийся рядом Индепенденс-холл явился местом последующих заседаний конгресса. Здесь была принята 4 июля 1776 года Декларация независимости, здесь же был разработан проект ныне действующей конституции США.
В Индепенденс-холле, наряду с другими историческими экспонатами, красуется и «колокол свободы». По звону этого колокола народ сходился на собрание, чтобы услышать текст Декларации независимости. Через весь «колокол свободы» проходит широкая трещина – нечаянный символ больших трещин в американских «демократических свободах». Американская действительность на каждом шагу демонстрирует эти трещины. В самой Филадельфаи, в непосредственном соседстве с «колоколом свободы», банды фашистских молодчиков разгоняли митинги прогрессивных организаций, созванных под лозунгом борьбы за мир, за демократию.
В Филадельфии очень чтут память Вениамина Франклина, ученого, писателя и государственного деятеля времен войны за независимость. Большая часть его жизни прошла здесь. Поэтому в городе насчитывается четыре монумента Франклину. Один из них, воздвигнутый перед университетским зданием, изображает юношу в платье простолюдина с дорожным посохом в одной руке и с котомкой в другой. Скульптор Маккензи удачно запечатлел момент приезда молодого Франклина в Филадельфию.
Но нас интересуют не только исторические памятники. Мы выходим из машины и шагаем по Брод-стриту – местному Уолл-стриту. Брод-стрит, как и полагается финансовому центру, состоит из небоскребов, впрочем значительно уступающих нью-йоркским. В них помещаются банковские учреждения. В непосредственной близости от Брод-стрита, на Уолнат-стрите, находится и Фондовая биржа, деятельность которой далеко выходит за пределы штата Пенсильвания. От финансового центра незримые нити протягиваются к большому зданию, занимающему целый квартал между 16-й и 17-й улицами. Это государственный монетный двор, чеканящий серебряную монету не только для Соединенных Штатов, но и для многих стран Центральной и Южной Америки. Здесь, следовательно, куются серебряные цепи финансовой зависимости латино-американских республик от американского монополистического капитала.
Мы отправляемся на фабрично-заводские окраины Филадельфии, являющейся одним из важнейших индустриальных центров страны. Мы видим, как у ворот завода радиоаппаратов фирмы «Филко» расхаживают взад и вперед многочисленные пикетчики с плакатами в руках. Рабочие этого завода, а также и некоторых других предприятий, объявили забастовку. Молчаливо, с выражением суровой, решимости на лицах, пикетчики мерно шагают мимо охраняющих ворота дородных полисменов, которые застыли, как сторожевые псы, ждущие приказа броситься на свою добычу. Это лишь отдельные эпизоды той ожесточенной классовой борьбы, которая повседневно происходит в «городе братской любви».
С наступлением темноты мы возвращаемся в гостиницу, в которой уже провели одну ночь. В главном холле гостиницы большое оживление. Он заполнен дамами, по преимуществу пожилого возраста, что-то возбужденно обсуждающими.
– Кто эти дамы? – спрашиваю я у портье.
– Дочери, – лаконично отвечает он. Видимо, я ослышался.
– Дочери? – переспрашиваю я. Портье удивлен моей непонятливостью.
– «Дочери американской революции», – поясняет он с вежливой снисходительностью. – Они наняли у нас конференц-зал для съезда.
Будь я немного более наблюдательным, я, пожалуй, мог бы и сам догадаться, каких «дочерей» имел в виду портье. Их чванливый вид, их холеные телеса, их дорогие, претенциозные наряды, их выставленные напоказ драгоценности – все это должно было подсказать, что передо мной те самые «сливки нации», которые заполняют ряды архиреакционной женской организации «Дочери американской революции». Я вспоминаю картину художника Гранта Вуда, сумевшего хорошо изобразить высокомерие, тупость и холодную жестокость «дочерей революции». Эта картина, явившаяся острым политическим обличением, вызвала в свое время бурю протестов со стороны реакционных элементов всех мастей. Реакционное общество «Сыновья американской революции», возмущенное тем, что его единомышленницы были преданы публичному поруганию, даже потребовали, чтобы картина не выставлялась для обозрения. Среди «дочерей», толпившихся в холле, было немало таких, которые как будто сошли с полотна Гранта Вуда.
О чем мечтал Джи Ай…
Наутро мы возобновляем путешествие. Нам нужно пересечь реку Делавар, отделяющую штат Пенсильвания от штата Нью-Джерси. Наш «кадиллак» въезжает на красивый висячий мост. Он настолько широк, что по нему могут одновременно проехать шесть машин, при этом оставив место для двухколейной электрической железной дороги и пешеходного тротуара. Но за проезд по нему с каждой машины взимается плата.
С моста открывается панорама реки, широкой и глубоководной. Несмотря на то, что от океана до Филадельфии полтораста километров, океанские суда доходят до города. Это превращает Филадельфию в океанский порт, второй по грузообороту в США. У обоих берегов Делавара протянулись ряды пирсов с пришвартованными к ним судами. Набережные загромождены подъездными путями, складами, лебедками. Порт живет интенсивной жизнью. Американские спекулянты, спеша использовать выгодную рыночную конъюнктуру в послевоенной Европе, лихорадочно отправляют отсюда товары, не имеющие шансов на сбыт в самой Америке.
По ту сторону моста мы сразу же попадаем в Кэмден, благодаря своей близости к Филадельфии превратившийся в ее пригород. Мы задерживаемся здесь на короткое время, чтобы взглянуть на дом, где провел последние двадцать лет своей жизни Уолт Уитмэн. Именно отсюда уединившийся на склоне лет своих крупнейший американский поэт послал горячее приветствие народам России и выразил, в связи с предполагавшимся изданием его книги на русском языке, надежду войти с ними в духовный контакт. 20 декабря 1881 года он писал русскому переводчику его произведений следующие, проникнутые энтузиазмом, строки:
«Так как заветнейшая мечта моя заключается в том, чтобы поэты и поэмы стали интернациональны и объединяли все страны на земле плотнее и крепче, чем все договоры и дипломаты, так как подспудная идея моей книжки – задушевное содружество людей (сначала отдельных людей, а потом, в итоге, всех народов земли), мне надлежит ликовать, что меня услышат, что со мной войдут в эмоциональный контакт великие народы России.
Этим народам я здесь и теперь (обращаясь в вашем лице к России и русским и предоставляя вам право, если вы найдете удобным, напечатать в вашей книге в качестве предисловия мое письмо) – этим народам я шлю сердечный привет с наших берегов от имени Америки».
Осмотрев домик поэта, мы отправляемся в дальнейший путь, полагая, что до Атлантик-сити больше никаких остановок делать не придется.
Но всего через несколько кварталов, на одной из улиц Кэмдена, наше внимание привлекает весьма странное зрелище. В палисаднике, разбитом перед массивным каменным зданием, мы видим походную солдатскую палатку, украшенную двумя американскими национальными флагами. Звезды и полосы на флагах вздрагивают от налетающего утреннего ветра. У входа в палатку сидит мужчина средних лет в военной форме, но без нашивок. Повидимому, это демобилизованный, или, как принято говорить в Америке, ветеран. Судя по внешнему виду, это скорее всего сержант.
В Соединенных Штатах немало клубов и обществ, цель которых состоит в совершении всевозможных чудачеств. Поэтому пребывание на улицах города ветерана в походной палатке, на первый взгляд, не представляет собой ничего особенного. Но сосредоточенный и сумрачный вид человека, сидящего у палатки, свидетельствует о том, что перед нами отнюдь не оригинал, решивший поразить друзей и прохожих своей эксцентричностью.