Александр обрадовался полученному приглашению, и он принял это приглашение. Пауль Крейснор жил в одной из квартир старого, изрядно обветшавшего большого особняка на Восточной Одиннадцатой улице, на западном конце Гринвич-Виллидж, неподалеку от реки Гудзон. Подобно многим некогда изящным особнякам Одиннадцатой Восточной, перестроенным под квартиры, этот дом был в таком состоянии, что вполне мог быть удостоен звания трущобы. Пауль Крейснор жил в помещении, именуемом студией, на верхнем этаже. Студией оно называлось потому, что состояло из одной обширной комнаты (стены имели сногсшибательный вид, что являлось следствием затеянной некогда реконструкции, так и не доведенной до конца); помещение имело доступ дневного света, но большинство оконных стекол было разбито и эти места заколочены фанерками. Первое впечатление у входящего создавалось такое, что он попал на склад, набитый разнородными предметами. Уж чего-чего, а чопорного порядка, в каком обычно расставляется мебель, здесь не наблюдалось. Прямо в центре комнаты возвышалась кровать с балдахином, задрапированная тяжелой тканью. В отдалении, с правой стороны, куда дневной свет еще кое-как достигал, помещался длинный стол из грубых неотесанных досок, на котором угадывалась пишущая машинка, почти полностью погребенная под грудами и кипами бумаги, журналов, книг и разных предметов, окружавших ее, как могильная ограда. Дальше, за столом, стояло видавшее виды парикмахерское кресло. Пол из голых обшарпанных половиц, кое-где прикрытых тряпичными половиками, частично был завален книгами, которые, видимо, по мере накопления складывались одна на одну, постепенно наращивая высоту груд. Эти нагромождения книг, а также корзины, забитые книгами, заполняли пространство таким образом, что для прохода оставались как бы подобия тропинок, протоптанных путниками в узких теснинах. У стены, противоположной той, возле которой стоял стол, возвышался громадный гардероб с затейливой резьбой по дереву, возле которого ютился мраморный рукомойник, а с другой стороны стояла весьма изящная, но, увы, пожилая французская софа. Комната освещалась газовыми рожками, стены и потолки почернели от сажи; одна часть стены была промыта (что делало ее окружение еще более мрачным), и кто-то начал было создавать громадную фреску с обнаженным телом в натуральную величину, но по каким-то причинам художник забросил работу еще до того, как успел наметить в овале женского лица его черты; а кто-то другой (если не сам художник) на месте лица, задуманного как главное украшение женской фигуры, создал месиво мазков — красных, зеленых, коричневых и желто-кровавых. Попытка украсить другую часть стены (а заодно и прикрыть ее грязь) привела к созданию огромного коллажа — нечто вроде книги посетителей на выставке экспрессионистов, где каждому разрешалось оставить свою подпись или любой другой знак в той манере, которая была ему свойственна. Некто оставил пару оправ от лорнетов, давно лишившихся стекол, повесив их на крюк от висевшей здесь некогда картины; другой прибил к стене пару невыразимых брюк; а третий украсил эти брюки серебристой мишурой, какой дети опутывают рождественское дерево, деревянное штурвальное колесо висело, напоминая что-то водное; газетные шапки, пыльные суперобложки, рукописные страницы, нотные записи, рулоны туалетной бумаги, распущенные как вымпелы, великое болото телеграфных лент и масса прочих ингредиентов, в общем и целом составляющих коллаж. Произведение казалось незавершенным и было склонно разрастаться и далее, покрыв уже треть стены. Остальные предметы размещались в комнате более или менее наобум; можно было видеть фонограф с огромной трубой, пару кушеток, превращенных в кровати, с простынями, не менявшимися, судя по цвету, месяцами, большую круглую печь с трубой, идущей прямо к потолку и исчезающей в нем бесследно.
— Вот здесь я и живу, — сказал Пауль Крейснор с видимым удовольствием. — Это адское место. Зимой не натопишься, мы все сидим вокруг печки в пальто, меховых шапках и рукавицах, совсем как русские беженцы. Туалет и умывальня — этажом ниже. Газовые рожки. Паутины. Нет возможности уединиться — люди вокруг, внутри и снаружи все время, живешь, как на перекрестке между Большим Центральным вокзалом и борделем "Новый Орлеан", чем тебе не кабинет доктора Калигари[25]? Но мне нравится. И плата только четыре доллара в неделю. Но надо нам узнать, есть ли кто дома. Эй! Дома кто есть? — крикнул он, оглядываясь вокруг, будто ожидая, что люди, крадучись, появятся из-за книжных завалов или попрыгают на пол с коллажа.
Когда он повторил свой вопрос трижды, заспанный девичий голос, исходящий, как кажется, из-за тяжелых драпировок, спускающихся с балдахина кровати, ответил:
— Книги, между прочим, можно взять почитать, но поскольку я воровала их для себя, я настаиваю на их возвращении мне. На что это похоже? Я хожу, волнуюсь, с риском ворую книги из библиотек и книжных лавок, а все для чего? Чтобы теперь мои друзья-приятели начали воровать их у меня? Эй, кто там? Кто бы ты ни был, если тебе нужна книга, пойди и укради ее, но только не у меня.
Пауль Крейснор снова крикнул:
— Лейла?.. Лейла!
Немного погодя, взъерошенная и сонная девичья голова высунулась в щель между драпировками и спросила:
— Сколько времени?
— Почти десять.
— Ох, — сказала она и добавила: — Кофе есть?
— Сейчас заварю.
— Думаю, пора вставать, — сказала она, позевывая. — А где все?
— Уехали, должно быть, — сказал Пауль. — Не знаю, меня не было.
— Ох, — опять сказала девушка.
И вот она повисла на драпировках, подтянулась и выдернула себя из кровати, изобразив сцену, чем-то напоминающую ленивое пробуждение полуобнаженной нимфы. Она безразлично глянула на Александра и спросила у Пауля:
— Ну, чем займемся?
— Не знаю, как ты, — сказал Пауль, — а я сегодня завалюсь спать. Завтра много работы.
— Ну что ж, раз вы предпочитаете это… — проворчала нимфа и вновь скрылась за драпировками.
Пауль улыбнулся Александру:
— Лейла, — сказал он, — это фантастика. — Он не счел нужным дополнить свое высказывание хоть какими-то объяснениями и комментариями. — Проходите, я обещал вам кофе. И совет. Можете пользоваться всем, что здесь найдете, кроме этой странной женщины, естественно. Вы интересуетесь женщинами? Хотя, что я спрашиваю?.. Наверняка. Женщины подобны книгам, они могут быть заимствованы, но их нельзя красть. Вы какой кофе предпочитаете? Черный?
Пока он готовил кофе, предварительно перемолов зерна в кофемолке, он произносил долгий автобиографический монолог.
Он прибыл в Нью-Йорк в 1909 году в возрасте семнадцати лет для того, чтобы писать. Его родители — выходцы из среднего класса, занятые в занудном пуговичном бизнесе в Праге. У них была небольшая фабричка, вполне процветающая, и типичная ненависть буржуа к художнику и нонконформисту. Перспектива продолжать пуговичный бизнес так угнетала его, что он серьезно подумывал покончить с собой, считая это одним из нескольких возможных вариантов выхода. Но в конце концов он решил уехать в Америку. Хотя бы потому, что это дальше Парижа, а, кроме того, он бегло говорил по-английски, поскольку воспитывался в двуязычной среде: семья часть бизнеса держала в Англии; и вот он так все спланировал, что в один прекрасный день добился, чтобы ему поручили ведение дел в лондонском филиале. Кроме того, читая Конрада[26], он великой любовью воспылал к английскому языку. Это был единственный язык, на котором он хотел писать. К несчастью, когда он прибыл в Америку, то обнаружилось, что американцы не говорят по-английски, что они стараются навсегда сохранить язык и культуру, данные им Буффало Биллом и Джесси Джеймсом[27]. И вот в результате он теперь испытывает ностальгию по Европе и, как только поднакопит деньжат на билет, сразу же уедет в Париж. Теперь же он писал роман, под который надеялся взять приличный аванс, достаточный, чтобы хватило на отъезд в Европу, тем более что доллар сейчас высоко котируется на бирже. Ну а в Париже всегда можно сделать немного денег, стоит только отложить на время роман и написать одну-две эротические книжки, не особенно развратные, а приятные и легкомысленные. Чтобы писать такие книжки, нужно быть не столько честным, сколько легким и занимательным, а потом сбросить этот хлам в многотиражные американские журналы. Ну а пока он старается писать роман, хотя это чертовски трудно, ведь запросы плоти это то, что реально существует, и женщины это то, что реально существует.
25
"Кабинет доктора Калигари" — фильм, снятыми 1919 г. немецким актером и режиссером Робертом Вине (1881–1938), основоположником экспрессионизма в кино.
26
Джозеф Конрад (Юзеф Теодор Конрад Коженевский), (1857–1924) — английский писатель. На русском языке издавалось "Избранное" в 2-х тт., М., 1959.
27
Буффало Билл — герой американского фольклора. Буквальный перевод: Билл Бизон. Джесси Джеймс (Джеймс Джесси Вудсон), (1847–1882) — знаменитый криминальный герой, чьи похождения вошли в фольклор.