В этих гомеровских местах Шлиман вел себя так, словно он и сам был Одиссеем, всю жизнь скитавшимся в далеких чужих краях и вот, наконец, возвратившимся на родину.
Иногда это было трогательно, а иногда даже смешно.
Вот, например, однажды он вошел во двор к какому-то крестьянину, чтобы напиться воды или купить винограду. Вдруг четыре огромных пса с лаем кинулись на пришельца. Того и гляди, они растерзают его! Но Шлиман вовремя вспомнил, как в подобном же случае поступил Одиссей:
Собаки не тронули сидящего. Точь-в-точь как в гомеровской поэме, на лай прибежал хозяин и освободил новоявленного Одиссея.
В 1869 году Шлиман опубликовал свой первый археологический труд: «Итака, Пелопоннес и Троя. Археологические исследования Генриха Шлимана». Представьте себе, какое впечатление эта книга должна была произвести в ученом мире. Какой-то отставной коммерсант, даже без докторского диплома, с апломбом рассуждает о проблемах, над которыми поседели и облысели сотни ученых голов. И как рассуждает! С какой поразительной беспечностью! С какой легкомысленной самоуверенностью! Мало того, что Гомер для него — несомненное историческое лицо. Каждая строчка Гомера представляется ему истиной, не требующей доказательств! С ученым видом знатока этот невежда позволяет себе высказывать такие, например, смехотворные суждения:
«Циклопы, несомненно, обитали на южном побережье Сицилии. Действительно, на берегу моря, возле Катании, можно видеть огромный грот и возле входа в него — мощный обломок скалы тех же размеров, что и отверстие. Неподалеку в море возвышаются две скалы. Это, конечно, грот, где жил Полифем, обломок скалы, которым он заваливал вход в свое жилище, и две скалы, которые он вырвал и швырнул в ту сторону, откуда донесся до него голос Одиссея».
С человеком, который считает легендарного Гомера реальным историческим лицом, допустим, еще можно спорить. Над человеком, который считает реальным историческим лицом хитроумного Одиссея, допустим, можно потешаться. Но что прикажете делать с человеком, который всерьез считает реальным историческим лицом сказочного одноглазого гиганта Полифема, швырявшего обломки скал, которые якобы до сих пор возвышаются в море неподалеку от Катании?
Тут впору только многозначительно поднести палец ко лбу, как это делали во все времена, ведя речь о безнадежных, совсем уже неизлечимых безумцах.
Помимо этих главных безумств, Шлиман совершал еще бесчисленное множество мелких, так сказать, бытовых чудачеств, которые — если собрать их вместе — складывались уже в совершенно несомненную картину безумия.
Расставшись с прежней своей семьей, он вознамерился во что бы то ни стало жениться на гречанке, которая станет его Пенелопой. Встретившись со своей невестой, Шлиман устроил ей нечто вроде экзамена. Вопросы он ей задавал такие:
— Вы помните, когда император Адриан посетил Афины?
— Что вы знаете наизусть из Гомера?
Невеста экзамен, по-видимому, выдержала. Брак был заключен. Когда у молодоженов родился первенец, его назвали, разумеется, Одиссеем. Вслед за сыном молодая жена родила Шлиману дочь, которую он, не колеблясь, назвал Андромахой в честь доблестной супруги Гектора. Третий их ребенок — на этот раз опять мальчик — получил громкое имя Агамемнона.
Когда Андромаха чуть подросла, Шлиман обратился к своему другу профессору Рудольфу Вирхову с просьбой, чтобы тот подыскал ей гувернантку. Добросовестный Вирхов нашел подходящую особу, некую фрейлейн Марию Мелин. Но тут Шлиман потребовал, чтобы фрейлейн Мелин, прежде чем она приступит к своим новым обязанностям, приняла древнегреческое имя Икава (Гекуба). Фрейлейн отказалась наотрез. Тогда Шлиман написал Вирхову следующее письмо:
«Если ей не по душе имя Гекубы, пусть она назовется Клитемнестрой, Лаодикией, Бризеидой, Тиро, Киппокастой или каким-нибудь другим гомеровским именем…»
После долгих переговоров бедная фрейлейн Мелин согласилась стать Бризеидой.
Короче говоря, оснований считать Шлимана безумцем было предостаточно. Во всяком случае, их было никак не меньше, чем оснований считать безумцем Вильяма Леграна, героя рассказа Эдгара По «Золотой жук». Вы, наверное, помните этот прелестный рассказ. Там все началось с того, что герой, собирающий коллекцию редких насекомых, поймал жука, по его словам, доселе неизвестного науке. В этом, разумеется, еще не было ничего странного. Но дальнейшее поведение Леграна заставило его близких всерьез обеспокоиться состоянием его рассудка. Во-первых, он стал самым серьезным образом уверять их, что жук оказался сделанным из чистого золота. Затем он в сопровождении своего ближайшего друга (от имени которого ведется рассказ) и верного слуги негра Юпа снарядил весьма странную экспедицию, приказав захватить с собой косу, две лопаты, два потайных фонаря и… жука. Жука Легран привязал к концу шнура, размахивал им на ходу, как заклинатель, и нес при этом совершеннейшую ахинею:
— Этот жук принесет мне счастье, он вернет мне утраченное родовое богатство. Он ниспослан самой судьбой и вернет мне богатство, если только я правильно пойму его указания… Я послал за вами, чтобы испросить совета и вашей помощи для уяснения воли Судьбы и жука…
— Увидев столь явное доказательство безумия моего друга, — замечает по этому поводу рассказчик, — я с трудом удержался от слез.
Достигнув цели своего путешествия, Легран велел Юпу забраться на вершину гигантского дерева, таща за собой злосчастного жука. Там, на одной из верхних его веток, как и ожидал Легран, Юп обнаружил прибитый к суку длинным гвоздем череп. Легран велел пропустить жука сквозь левую глазницу черепа и в том месте, где жук упал на землю, приказал Юпитеру пройтись с косой. Когда площадка была очищена от кустов ежевики, стали копать яму…
Чем дальше, тем все очевиднее становилось для рассказчика, что его бедный друг окончательно спятил. То и дело он порывался положить конец всем этим безумствам, но сдерживал себя, так как слышал, что в таких случаях нет ничего худшего, чем противоречить больному, а уж тем более вступать с ним в пререкания и споры. Он был безмерно огорчен и встревожен, но счел за лучшее проявить добрую волю и принять участие в поисках мнимого клада, чтобы больной, так сказать, на собственном опыте убедился в полнейшей беспочвенности своих болезненных фантазий.
Но каково же было его изумление, когда эта, как выражался он про себя, «мания кладоискательства», которой, без сомнения, заразился его несчастный друг, дала вполне реальные плоды.
После многих мытарств и приключений участники экспедиции отрыли весьма увесистый деревянный сундук, прекрасно сохранившийся. Он был надежно окован железными полосами и обит заклепками. Перекрещиваясь, железные полосы охватывали сундук, образуя как бы решетку. Крышка держалась лишь на двух выдвижных болтах. Дрожащими руками, не дыша от волнения, Легран и его спутники выдернули болты. Мгновение — и перед ними предстало сокровище. Когда пламя фонарей осветило яму, от груды золота и драгоценных камней взметнулся блеск такой силы, что они были просто ослеплены…
Когда Легран объяснил своему другу, путем каких умозаключений он пришел к выводу, что здесь должно быть зарыто сокровище, тот не мог не признать, что человек, которого он считал безумцем, находится в совершенно здравом уме и твердой памяти. При этом он не мог удержаться от целого града недоуменных вопросов:
— Но при чем тут жук? И что означали ваши дурацкие высокопарные речи? И верчение жука на шнурке? Что это за странное чудачество? Я решил, что вы не в себе! И почему вам вдруг вздумалось опускать жука в глазницу черепа?
Легран усмехнулся в ответ:
— Ваши намеки на то, что я не в себе, что мое желание отправиться в эту экспедицию на поиски клада — бред сумасшедшего, ваши уговоры лечь в постель и принять лекарство, признаюсь вам, так рассердили меня, что я решил отплатить вам маленькой мистификацией. Поскольку уж вы решили, что причиной моей «болезни» был жук, я надумал именно его сделать орудием своей мести.