— Сюда, сюда веди, старина! — шумно обрадовался Морокин, опережая распоряжения Станевича. — Михаил Карлович сильно занят, пускай себе работает! И насчет стула расстарайся, а то посадить гостя негде! Да и самовар, черт побери, когда будет?!
— Обожаю первый узнавать новости!
— Позвольте представиться, господа, Дементий Дубровин-с! — неожиданно звучно для своего тщедушного тела сказал он и забегал глазами между становым приставом и советником юстиции. — Я имею дело до господина следователя, ведущего дело по смерти инженера Лейхфельда…
— Советник юстиции Морокин, товарищ городского прокурора, — сухо отрекомендовался Андрей Львович. — Дело сие поручено вести мне. Разоблачайтесь для удобства, присаживайтесь, у нас тут тепло, а я пока представлю вам присутствующих. Костя, помоги господину Дубровину!
— Я, собственно, непосредственно по делу могу сообщить мало… — начал пришлец и тотчас полез по карманам новехонького английского костюма. — А, вот она! — он обрадованно достал из кармана газету, сложенную осьмушкой, и принялся ее тщательно разворачивать. — Я к вам пришел, потому что прочитал в газете, что некую особу, Собянскую княжну Омар-бек, обвиняют в убийстве господина Лейхфельда! Мне даже не сразу стало вдомек, о ком идет речь, но когда назвали ее имя, я уж догадался, что это снова Сашенька…
— Хр-р-р… — закашлялся раненым горлом Морокин. — Хр-р-р!.. Простите, господа!.. Стакан воды, если можно! Все, что угодно, но этого я не ожидал! Вы знакомы с княжной Омар-бек?!
— Нет, собственно… — сказал гость, с некоторой опаской глядя, как Андрей Львович утирает с губ своим батистовым чистейшим платком проступившие следы крови, и слегка отодвигаясь от него вместе со стулом, как от чахоточного. — Княжна Омар-бек мне незнакома, и я даже весьма сомневаюсь в ее существовании! Но мне весьма хорошо знакома девица Александра Рыбаковская, с коей собирались мы счастливо обвенчаться прошлым летом, до того, как где-то в Пассаже повстречала она этого несчастного и не вполне порядочного господина!
— Вы о господине Белавине говорите?! — встрепенулся советник юстиции, жадно запивая кашель чаем, принесенным, наконец, заспанным Прошкой.
— Белавин? — поднял брови, призадумался Дубровин. — М-м… Нет! Мне незнакома эта фамилия! Я говорю об инженере Лейхфельде, ныне покойном!
— Что — и свидетелей представить можете? — первым нашелся Морокин.
— Разумеется! — удивился недоверию молодой человек. — Да вся моя родня! Они все противились этому браку!
— Так это что же — Лейхфельд отбил у вас невесту?!
— Так, выходит, никакая она не княжна?!
— А родственники ее вам известны?!
— Господа! — поднял руки, смущенно улыбаясь, Дубровин. — Умоляю, по очереди! Я не могу отвечать всем троим одновременно! К тому же я опасаюсь что-либо напутать! Судя по газете, у вас тут и так все весьма запутано!..
— Тих-ха!! — рявкнул голосом полицейского урядника Морокин и тотчас снова закашлялся. — Не беспокойтесь, господин Дубровин… — сделал он извинительный жест рукой, держась другой за горло. — Это не то, чего вы опасаетесь… Я вполне здоров… И точно не заразный! Мы будем молчать, а вы рассказывайте, а потом мы зададим вам те вопросы, которые у нас появятся!
III
— Да, так будет, пожалуй, лучше, господа! — согласился Дубровин, успокоившись насчет мнимой чахотки Морокина и расположившись поудобнее. — Мне, знаете ли, тоже непросто это рассказывать, потому что я недавно совсем любил эту женщину, видел в мечтах своею супругою… Да и по сей день, очевидно, не излечился, раз я здесь. Во всяком случае, судьба ее мне небезразлична, и я надеюсь, что мои показания послужат к облегчению ее участи и помогут ей выпутаться из истории, которая весьма достойна некоторых черт ее характера!
— Разумеется, никакая она не княжна! — начал свой немного сбивчивый рассказ Дубровин. — Она мещанского сословия, как и я, из семьи мелкого петербургского чиновника Рыбаковского, которого судили… За растрату, кажется. Но дворянские титулы и званья — это у нее пунктик, причем совершенно бескорыстный, поверьте мне! Кем она только не представлялась за время нашей близости! И баронессой фон Вольф, и маркизой де Труа, и графиней Неаполитанской — и все это весело, играючи, с таким непосредственным юмором! Она и мне предлагала играть в такие игры, и называться графом! И я, каюсь, соглашался, но только для домашнего употребления! Я не видел в этом ничего дурного — просто домашняя забава… Театр! Вы же не осудите ее за это?!
— Нас познакомил какой-то дальний ее родственник, по фамилии Шипунов, — продолжал свой рассказ Дубровин, не получив ответа на свой вопрос. — У меня с ним дела по торговой части… После осуждения отца они с матерью и сестрами остались без средств к существованию, и мать отправила их к бабушке, в Шемаху. Сашенька никогда не рассказывала о своей жизни там… Точнее, рассказывала всякие небылицы, но я полагаю, что жилось ей там несладко. Каким-то образом переместились они сначала в Астрахань, а уж оттуда приехала она обратно в Петербург. Я думаю, господин Шипунов даст вам более подробные сведения. Он постоянно проживает в Петербурге, у него свой домик на Песках…
— Я, безусловно, увлекся тотчас же! На фоне наших блеклых женщин она выглядит просто потрясающе!.. Тогда, по крайней мере, так выглядела. Она легко ответила мне взаимностью, как мне казалось, искреннею… Мы довольно быстро сблизились и уже видели себя мужем и женою, ну и вели себя соответственно. Я сделал некоторые приготовления к свадьбе, оповестил родственников, как вдруг она заявила мне, что любит этого самого Лейхфельда, о существовании которого я и не подозревал, и уходит к нему навсегда!