— Спасибо, — возвращая женщине кружку, сказал он. — Вода вкусная, горная. Такой у нас не напьешься.
— Где это у вас?
— Там, внизу, возле Дрогобыча.
— А что, вы впервые в наших горах?
— Да. Скажите, пожалуйста, где живут Беркуты?
— Юрко?! — почему-то испуганно переспросила женщина и оглянулась.
— Их в Тухольке, наверно, много? — смутился парень. — У него дочь, Марийкой зовут…
— Это пятая хата отсюда. Возле нее смереки растут, — скороговоркой ответила женщина и поспешила прочь.
В хате Беркутов было темно, однако дверь открыта. Василий вошел в сени, черкнул спичкой и постучал. Никто не ответил, и он открыл сам.
— Добрый вечер! — перешагнув порог, поздоровался парень.
— Кто там? — услышал он старческий голос.
— Зажгите свет, а то ничего не вижу. Я к вам.
— Сейчас.
Когда в хате блеснул желтый язычок маленькой керосиновой лампы, Василий увидел широкоплечего седого деда. Старик испытующе оглядел его и, грозно нахмурив густые брови, сурово спросил:
— Вы к кому?
— Это вы — Беркут?
— Да.
— Я — Василий Мазур. Приехал… к Марийке. Где она, скажите, пожалуйста?
— Василий?! — изумился старик. — Тот, о котором она столько рассказывала?
— Марийка говорила обо мне?
Старик не ответил. Неподвижно стоял посреди комнаты, пристально рассматривал гостя. А потом… Потом из блеклых старческих глаз по морщинистому худощавому лицу потекли слезы. Он смахнул их рукой и наконец заговорил:
— Так вот ты какой! Садись. Чего стоишь? Устал, наверно? Как ты добирался к нам в Карпаты? Ведь поезда еще не ходят…
— Попутными машинами. С самого утра выехал.
— Кто тебе указал, где я живу?
— Какая-то женщина из крайней хаты.
— Настунька… — старик опять сник, отсутствующим взглядом смотрел куда-то мимо Василия. А потом тихо и грустно объяснил: — Мужа ее бандеровцы повесили. Пятеро ребятишек остались без отца…
— Давно? — Этот вопрос вырвался у Василия невольно, по профессиональной привычке, и парень сразу же понял его неуместность: ведь сейчас это не так уж важно.
Но собеседник ответил:
— Ох сыночек, много горя причинили они нам и при фашистах, да и теперь еще убивают невинных людей. Но чтобы никто не увидел, что у старого Беркута есть дорогой гость, я окна занавешу и дверь на засов закрою, — и он вышел в сени.
— Где же Марийка, вуйку? Почему вы ничего не расскажете о ней? — спросил Василий, когда хозяин вернулся.
Старик тяжело сел на скамью, немного помолчал, а потом обхватил руками седую голову, опустил ее низко и горько заплакал.
— Нету, сыночек, моей Марички. Убили ее душегубы…
— Как?! — вскочил со скамьи парень и бросился к старику.
— Успокойся, сядь… Ничем уж ей не поможешь… Все пропало. Слышишь? Все! — Беркут положил тяжелую мозолистую руку на плечо Василия. — Сегодня как раз четыре месяца, как Марийка лежит в сырой земле, — как-то скорбно-торжественно произнес бедный отец. Потом сел на скамью рядом с тем, кого любила его дочь, кто должен был принести радость в их хату. Рассказывал: — Долго издевались палачи над моей дочерью. Страшные муки и насилия перенесла она. Отрезали ей уши, выкололи глаза… Потом убили…
Они долго сидели молча, угнетенные горем.
— Где ее могила? — встал с места Василий.
— Завтра покажу. Сегодня не пойдем — ночь.
Василий согласился.
— Они со Светланой, которая здесь учительницей была, как раз 21 июня 1941 года поехали в Киев — там Светланины родители жили. Светлана — это подружка ее, Марийка ведь работала пионервожатой в нашей школе. Хотя ты же это сам знаешь… Так вот, до Киева они не доехали. На следующий день, 22-го, поезд, в котором они ехали, разбомбили гитлеровцы. Светлана пешком пошла в Киев, а Марийка, обходя гитлеровцев, тоже пешком вернулась домой. Не раз она рассказывала мне о тебе…
Старый Беркут говорил, а в воображении Василия вставал милый образ любимой девушки. В их последнюю встречу она подарила ему нежный цветок ромашки, который он бережет до сих пор. А Марички уже нет… Нет?! Как может ее не быть?!
— Ты слушаешь меня, Василько?
— Слушаю, слушаю…
— Пару дней, пока отдохнула с дороги, было еще ничего. А потом места себе не находила. Хотела поехать к тебе, да я не позволил. Может, и плохо сделал. Но я боялся, чтобы по дороге ее не поймали да на каторгу в Германию не отправили. «Потерпи, доченька, — говорил ей. — Если он твой суженый, то встретишься с ним, куда бы судьба вас ни забросила».
Повеселела она немного, когда к нам в Карпаты дошла весть о победах Красной Армии под Москвой и Сталинградом. А вскоре ей удалось наладить связь с подпольщиками Народной гвардии имени Ивана Франко. Ей поручили распространять листовки в наших горных селах. В то время как раз в Карпатах появились партизаны Ковпака. Ох, и нагнали они страху и на фашистов, и на бандеровцев! Однажды я собирал в лесу грибы и встретился с ковпаковскими разведчиками. Поговорили. После этого на связь с советскими партизанами я посылал свою Маричку. Видно, какая-то неосторожность сгубила ее. Когда летом 1944 года Красная Армия подходила ко Львову, ночью разбудил меня сосед. Он просился в хату. Я не знал, что он враг, и пустил его. А за ним в хату ворвалось с десяток бандитов. Оглушили меня чем-то тяжелым по голове, и я до утра лежал без сознания. Вот здесь, в этой хате, палачи насмерть замучили мое родное дитя…
Когда я пришел в себя, было уже утро. Я увидел свою доченьку в луже крови… На следующий день я похоронил ее. И с тех пор хожу на могилу, оплакиваю Маричку и свою одинокую старость… Корю себя за то, что не уберег дочь, сам открыл дверь перед смертью…
…Утром-рано, когда село еще спало, а над Верховиной еле брезжил рассвет, старый Беркут повел Василия на сельское кладбище.
— Вот здесь лежит моя дочь, — погладил он ладонью холмик еле поросшей травою земли. — Весной посажу здесь куст красной калины…
— Маричка, Маричка… — как бы в забытьи шептали уста. Боль сжала Василию грудь, он не мог оторвать взгляда от этого небольшого холмика.
Заглянув ему в лицо, Беркут понял состояние парня: горе его было еще слишком свежо, оно слишком тяжело придавило молодую душу. Надо как-то отвлечь его.
— Ты сегодня возвращаешься в Дрогобыч?
— Да, вуйку.
— Когда еще заглянешь ко мне?
— Не знаю, — задумчиво произнес Василий. — А фотокарточка Маричкина есть?
— Нет. Все забрали бандеровские изверги, ни одной вещички ее не оставили.
— Маричка навсегда останется в моем сердце. А приеду я, когда не останется ни одного бандита на нашей прикарпатской земле. Сколько смогу, буду уничтожать этих зверей, — поклялся Василий над могилой любимой.
— Не забывай, сынок, одинокого Беркута. — Старик поцеловал парня.
— Никогда, отец.
— А теперь иди. Я останусь. С дочерью поговорю. Расскажу ей, что ты приезжал. Легче на сердце станет. — И склонил седую голову над могилой. Стоял недвижно, будто изваяние.
Василий бережно взял с дорогой могилы горстку земли, завернул в платочек и положил в нагрудный карман, поближе к сердцу.
Беркут долго смотрел вслед Василию, пока тот не исчез за крутым поворотом.
— Не привелось тебе, Юрку, благословить их в своей хате, воспитывать внуков… — шептал он, а потом положил голову на могилу.
А смереки шумели, шумели…
Чекисты как раз сидели в засаде, когда мимо них прошел человек с винтовкой и с мешком на плече.
— Стой! — приказал Василий и мгновенно направил в лицо неизвестного луч фонарика.
Бандит замер на месте, из рук выпала немецкая винтовка.
— Посмотрите, что у него в мешке, — сказал командир.
— Хлеб, — ответил боец, осматривавший мешок. — Еще теплый, наверно, только что из печки.
— Кто ты? Фамилия!
Молчание.
— Я его знаю, — присмотрелся к бандиту Василий. — Это Дмитро Огар. Я не ошибся, пан Дмитро? — Василий подошел к нему вплотную. — Где банда?
— Там, — еле выдушил из себя бандеровец.