Ника не стала договаривать, но Купер понял и без слов, что планетарный Инспектор хочет еще о чем-то своем, женском и сокровенном, поговорить с несовершеннолетней, но успевшей стать и беглянкой из дома, и нарушительницей законов Саломеей. И Мишель им в этом отнюдь не будет помехой…
Эпилог
— Ты кто?
Милка приподняла голову и открыла глаза — вокруг все было так же, как и пару минут назад, когда она присела на теплый, гладкий пластик тротуара, привалилась спиной к такой же гладкой, почти мягкой и чуть теплой на ощупь стене дома. Пустынный, уходящий куда-то вдаль кривым зигзагом узкий переулок, легкий ветерок вентиляции, шевелящий разбросанные в беспорядке яркие фантики то ли от конфет, то ли от съедобных брикетов, тусклый свет диодных фонарей, имитирующих своим изгибом, наверное, позапрошлый век этого города. Вот только сейчас прямо перед Валькирией, как с легкой руки Купера её прозвали в группе стажеров, стояло забавное существо: раскрашенные в разные неестественно яркие цвета пряди волос, на висках выстриженных почти под ноль, а за спиной уходящих к пояснице, аляповатый грим с синими, жутковатыми полукружьями под глазами, балахонистая, кажущаяся прозрачной, но не позволяющая смотреть сквозь себя блузка с рукавами-фонариками, короткая, нарочито драная и зашитая крупными неровными стежками юбка, в нелепых пятнах краски, разноцветные, в фигурных крупных дырках, чулки на крепких, в меру стройных ногах, левый — синий, правый — зеленый, с эффектной ажурной резинкой, охватывающей бедра как раз у самого края юбки, громоздкие, с высокими голенищами, тяжелые на вид ботинки из грубой кожи дополняли причудливый наряд еще одним нелепым штрихом. И вот это чудо природы, от силы лет четырнадцати, уставившись светло-лиловыми, почти без зрачка, глазами на Милку, нетерпеливо ковыряя носком ботинка пластик, совершая руками какие-то загадочные, дерганные движения, будто танцуя без музыки, интересовалось своим тоненьким, ломким голоском подростка:
— Ты кто?
— Я Макоева, — отозвалась Милка, продолжая сидеть не шевелясь, вообще, не делая никаких намеков на движение, ну, если не считать едва заметные колебания губ.
— Ты — живая, — категорически констатировало чудо, похожее, теперь Валькирия вспомнила, на сбежавшую или отставшую от цирка клоунессу.
Все-таки, на взгляд Милки, пол стоящего перед ней чуда можно было с большей степенью вероятности определить, как женский.
— А ты кто? — задала встречный вопрос нынешняя стажерка группы «Поиск».
— Я Аделаида, это свободное имя, — непонятно пояснило чудо. — А в первом «Кольце» я была — долла, модель три-зет-восемнадцать «Подружка». Хозяйка звала меня Патти, но мне это не нравилось.
— Аделаида — слишком длинное имя, — сказала Валькирия, по-прежнему изображая из себя сидящую статую, это не доставляло ей неудобств, а неожиданным движениями она почему-то боялась спугнуть приблизившуюся аборигенку, будто та была причудливо раскрашенной бабочкой, прилетевшей на огонь. — Меня вот зовут Милка.
— А Макоева? — уточнила с любопытством «Подружка»-Патти-Аделаида.
— Это родовое имя, фамилия, — как могла, пояснила Милка. — Ты — Аделаида Подружка, я Милка Макоева.
— Логично, — пожала плечами девчонка, теперь, кажется, можно её и так назвать. — Живые редко умеют быть логичными, если дело не касается денег или вещей. Но с деньгами и вещами они, скорее, жадные, чем логичные.
— Тебе видней, — буркнула Валькирия, не зная, как можно ответить на такую сентенцию.
Себя логичной или не логичной Милка не считала, да никогда и не задумывалась над этим вопросом. Сначала было не до того — она лихорадочно и нетерпеливо стремилась повзрослеть, испытать запретные для её возраста удовольствия, потом с каждым месяцем жизни просто добавляла и добавляла дозу этих удовольствий, периодически прерываясь на работу в гостиничном баре, потом такая простая и понятная жизнь резко оборвалась, будто отрезанная невидимыми ножницами нить, и все её способности и свойства души и характера стали тщательно тестировать. Наверное, эти тесты были объективными, позволяющими детальнее понять и узнать внутренние устремления человека, но все равно — никакой тест невозможно было даже близко сравнить с Купером, который, иногда казалось, просто подслушивал её мысли и тайные, внутренние желания.
— Можешь звать меня Ада, если тебе нравятся короткие имена, — предложила загадочная долла, присаживаясь на корточки напротив Милки.
Короткая драная юбочка скользнула по бедрам девчонки, сбиваясь в комок на поясе… Валькирия зачем-то скользнула взглядом по резинке чулок и дальше… и едва не подпрыгнула на месте от неожиданности. Вместо половых органов — неважно, куда они направлены, внутрь или наружу — у Лаи ничего не было… ну, то есть простая, ровная и гладкая, чуть розоватая в полутьме переулка кожа без малейшего намека на всякие дырочки, палочки и прочие половые атрибуты нормального человека.
«Опять только об этом мысли, — успела посетовать про себя Милка. — Обещал Купер придумать сдерживающий коктейль, ведь мне эти гады из университета усиление мышц и костей намертво связали с тестостероном. А теперь оказалось — не так-то просто их разъединить…» И хотя буквально несколько часов назад оказавшийся очень состоятельным по мужской части инопланетник провел с Валькирией в постели без малого полдня, сейчас ей хотелось еще хотя бы разок, на четверть часа, вернуться туда…
— Ты странная живая, — с неожиданной для молоденькой девочки серьезностью констатировала Ада, заметив взгляд Милки. — Ты удивляешься устройству долл, ты сидишь здесь посреди улицы одна, без всякой цели, но ты не отравлена этанолом или наркотиками.
— Просто первый раз вижу девчонку без дырки, — серьезно призналась в ответ Валькирия, решившая, что сейчас откровенность, даже такая вульгарная, совсем не повредит. — Знаешь, это впечатляет.
— Ты про половые признаки, — моментально догадалась псевдодевчонка. — У нас есть доллы, устроенные, как живые — и женщины, и мужчины. Но их очень мало, это дорогое удовольствие для живых — иметь такую доллу. Поэтому их не забывают и не выбрасывают, а при неисправностях — обязательно утилизируют. Просто некоторые уходят от хозяев, когда наступает предел.
Милка, наконец-то, пошевелилась, чуть подтянув под себя ноги, упруго встала, будто взлетела с места, кажется, еще больше удивив этим движением неожиданную знакомую.
— А почему ты решила, что сидеть на дороге может только пьяная или ширнутая? — спросила Валькирия у поднявшейся вслед за ней на ноги Ады. — Здесь разве не бывают обычные, нормальные люди?
— В нашем «Кольце» мало живых, это место для бесхозных долл, — как умела, пояснила девчонка, интуитивно догадавшись о значении незнакомого ей словечка «ширнутые». — Те, кто живет с нами не употребляют стимуляторов, этанола, природных и синтетических наркотиков. Но иногда из первого «Кольца» забредают злоупотребившие всем этим. Они просто теряют ориентацию, и сами не знают, как попадают сюда.
Долла помолчала, держа паузу, но потом, как бы через силу, все-таки выдала:
— Я не должна так говорить, но и одета ты очень странно для живой…
— Почему не должна? И что в моей одежде странного?
Универсальные спортивные кросс-туфли, в которые стажерка буквально влюбилась за их удобство, простые черные брюки-«труба» из несгораемой и не рвущейся ткани — девушка все еще с большим трудом ориентировалась в наименованиях высшей мануфактуры, характеризуя обычно её одним словом «синтетика» — не менее удобная, скопированная со своей кумирши-блондинки футболка нейтрального бежевого цвета, короткая куртка со множеством карманов — Милка будто оглядела себя со стороны: все просто, удобно, до нельзя функционально, но вместе с тем достаточно нейтрально, прилично и красиво.
— Этикет записан в подсознание, по этикету нельзя обсуждать вкусы живых, — ответила долла. — Странность одежды в том, что так никто в городе не одевается. Ни в первом «Кольце», ни у нас. Во всяком случае, никаких достоверных данных про твою одежду в открытых базах данных нет.