– А что такое? – спросили все с удвоенным любопытством.
– Дельфин был только что найден мертвым близ еще теплой золы сгоревшего костра.
– Правда ли это? – воскликнули все с неописанным удивлением.
– Сущая правда! – повторил Флавий Альфий. – Вы еще можете видеть его у костра.
По предложению Юлии все ее гости отправились вместе с ней посмотреть на дельфина, не перенесшего смерти любимого им сына рыболова, Эльвия.
Солнце зашло уже за горы, тени которых ложились на всю низменную местность, и вечерний зефир, разнося повсюду запах цветов, рябил водную поверхность и освежал лица возвращавшихся к скромному ужину земледельцев, когда Юлия, Публий, Овидий, Луций Пизон, Альфий и прочие гости Юлии, слышавшие трогательную историю о Требий и Симоне, подходили к месту, бывшему целью их прогулки, продолжая комментировать интересовавшее их событие и выражать свое сожаление.
На берегу выдавшегося в воду мыса они застали большую толпу людей, которая, при приближении к ней красивой внучки императора, почтительно расступилась и очистила дорогу ей и ее спутникам, убедившимся в истине всего того, что было рассказано им Флавием Альфием.[196]
Несчастного отца умершего Требия, глядевшего неподвижным взором на обуглившиеся кости его дитяти, они старались успокоить словами сочувствия и, одарив его деньгами, отправились в обратный путь, когда стало уже довольно темно и в домах показались огни, а из труб шел дым, указывавший время ужина.
На пороге своей виллы, оправдываясь усталостью, причиненной ей утомительной прогулкой, Юлия простилась со своими гостями.
Ей необходимо было остаться одной, и мы покинем ее на короткое время.
Наступила полночь, и вся Байя погрузилась в глубокий сон. Прелестная внучка Августа отпустила на этот раз ранее обыкновенного своих горничных девушек. Все слуги находились уже в своих кубикулах, окружавших дверь виллы. Овидий, пробывший после прогулки короткое время в tablinum'e, где находились папирусы и пергаменты дорогих сочинений римских и греческих писателей, также уже удалился в свою спальню, и только на террасе виллы можно было видеть человека, ходившего взад и вперед, по временам останавливавшегося и пристально смотревшего на спокойную морскую поверхность, на которой отражались лучи ночных звезд. Это продолжалось с час.
Наконец, посмотрев в направлении Соррента и, вероятно, увидев предмет своего ожидания, он ушел с террасы, чтобы тотчас вновь возвратиться с зажженным факелом в руке; помахав им несколько раз в воздухе, он затушил его о землю.
Это было, как легко догадаться, условленным сигналом, который был замечен тем, кому он был подан, так как со стороны моря тотчас ответили таким же факельным огнем.
Терраса осталась совершенно пустой, и в эту минуту можно было видеть на море небольшую лодку, которая, подобно быстрой чайке, неслась по водной поверхности по направлению к байскому порту; это был faselus.[197] Из него, еще не толкнувшегося о берег, ловко выскочил молодой человек и, пока лодочник привязывал к берегу свою утлую ладью, он исчез в темных закоулках городка.
Вся Вайя казалась уснувшей: повсюду было тихо; лишь морская волна, медленно пробегая по берегу и с однообразным ропотом расстилая по нему свою пену, не столько нарушала, сколько ласкала ночное спокойствие. Изящные лодочки тихо колыхались под равномерным движением воды, а в душистых рощицах, рассеянных там и тут по склонам прибрежных холмов, слышалось пение малиновки.
Молодой человек, которого мы видели выпрыгнувшим из лодки, обойдя вокруг бывшей виллы Юлия Цезаря, остановился около небольшой потайной двери (ostium posticum), открывавшейся на задней стороне дома и выходившей на большую дорогу. Дверь эта открылась от первого легкого удара, и наш незнакомец, войдя в нее, быстро пошел по аллее и на пороге галереи был встречен матроной, хозяйкой виллы, окутанной в белоснежную паллу. Не произнеся ни слова, она схватила ночного гостя за правую руку и быстро увела его во внутренние покои.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Анагност
![Империя (Под развалинами Помпеи) i_002.png](https://litlife.club/books/16270/read/images/i_002.png)
Читатель припомнит, вероятно, что между подарками, сделанными Ливией Августой детям Марка Випсания Агриппы, находился также ее собственный анагност, т. е. певец и чтец, фригийский юноша Амиант; она подарила его младшей Юлии.
Юлия взяла Амианта вместе с собой в Байю, и тут же скажу, что с первых же дней своего пребывания в ее доме, он стал пользоваться ее благосклонностью. Красивой и ветреной, но вместе с тем образованной и знакомой, подобно своей матери, с греческой литературой, младшей Юлии Амиант понравился потому, что мог занять ее, – особенно в те несносно жаркие летние часы, когда утомление и нега овладевают телом и как физический труд, так и умственное напряжение становятся невозможными, – рассказывая ей любовные истории и декламируя стихотворения своей нации на своем благозвучном наречии или исполняя своим мелодичным голосом разные песни под аккомпанемент цитры.
Эти же самые качества приобрели молодому и красивому анагносту благосклонность и Ливии Августы, и мы видели уже, как он готовился услаждать свою августейшую госпожу песнями из «Илиады» Гомера, когда к ней явились Ургулания и Тиверий.
Но хорошо исполняя героические песни, он еще с большим искусством передавал произведения лирических поэтов Греции и особенно песни эротического содержания, преимущественно нравившиеся не слишком целомудренной супруге Луция Эмилия Павла, вполне соответствовавшие также нежному и мелодичному голосу Амианта и его изящной фигуре.
Не отступая от записок, оставленных вольноотпущенницей, мне приходится здесь познакомить читателя с Амиантом; между прочим, знакомство это интересно в виду того, что история этого молодого невольника древнего Рима подобна истории многих других его товарищей по несчастью, а также и тех фригийских юношей, которые на судне Мунация Фауста были привезены в Рим Азинием Эпикадом вместе с Неволеей Тикэ.
Амиант был также из какого-то фригийского города и происходил от благородного семейства, где получил хорошее воспитание, упражняясь в гимнастике и изучая своих национальных писателей и музыку; своей изящной фигурой и красивым лицом он напоминал те типы, которые сделались бессмертными в божественных произведениях резца Фидия, Лизиппа и Поликлета. Но своей внешней красоте и своему образованию он обязан был постигшим его несчастьем. Злодей-учитель, надзору которого он был поручен, продал его дорогой ценой пиратам и сам же передал им его, гуляя вместе с ним по морскому уединенному берегу, чтобы облегчить пиратам похищение.
После этого не удивительно, что удаленный из своей родины и привезенный в Рим, он был предложен сперва самой императрице, которая тотчас же купила его.
Это было, между прочим, большим счастьем для красивого юноши, так как в семействе Августа, под надзором своей образованной повелительницы, он мог довершить и усовершенствовать свое образование и затем сделаться анагностом при императрице, обязанностью которого, как уже известно читателю, было читать вслух в ее кабинете или в триклиниуме ей и ее сотрапезникам равным образом петь мелодии своей родины, чем он доставлял особенное удовольствие слушателям, умея мастерски аккомпанировать себе на цитре.
В Риме той эпохи, как известно, греческие рабы и вольноотпущенники завладели, так сказать, привилегией в сфере литературы, философии и изящных искусств своей родины. Римские же граждане, говоря вообще, занимались этими предметами; лишь немногие из них, обладавшие средствами и вместе с тем стремившиеся к образованию, для его окончания уезжали в Грецию.[198]
В этой стране Цицерон познакомился с ее ораторами и философами и впоследствии проводил их принципы в своих философских сочинениях; туда же ездили Гораций и Брут слушать Феонеста и Кратиппу; учась вместе, они там же и подружились и потом вместе дрались против неприятелей в знаменитой битве при Филиппах, выигранной не столько храбростью Октавия, сколько его счастьем.
196
История о дельфине, переносившем ежедневно из Вайи в Путеоли на своей спине мальчика, который ходил учиться в путеольскую школу, рассказана Плинием в девятой книге (глава 8-я) его натуральной истории, как действительно случившаяся во время императора Августа. Плиний говорит, что такие отношения между дельфином и мальчиком длились несколько лет, пока последний не умер, а после смерти его издох и дельфин, носивший имя Симон. При этом Плиний прибавляет, что он не стал бы сообщать об этом факте, если бы не читал о нем в сочинениях Мецената, Флавиана и Флавия Альфия. Также и Солин подтверждает о нем почти теми же словами, как Плиний (гл. XVII). Вспоминает о нем и Авл Гелий в своих «Аттических ночах»; см. кн. 8 гл. 8. Павзаний в своем «Описании Греции» говорит, что в Прозелене, ионийском городе, он видел собственными глазами дельфина, пойманного рыболовами и раненого ими трезубцем, а потом отданного одному мальчику, который, вылечив дельфина, вновь пустил его в море. После этого дельфин, как будто помня оказанное ему мальчиком благодеяние, часто являлся на его зов и играл с ним, причем случалось, что мальчик садился на дельфина верхом и совершал на нем прогулку по морю.
197
Faselus или phaselus была легкая лодка, изобретенная египтянами и называвшаяся так вследствие своего сходства с фасолью – faselus. Ее строили разных размеров и для различных надобностей. О ней упоминают: Гораций, Катулл и другие древние писатели.
198
«…Римляне смотрели на изучение вышеупомянутых предметов, как на предмет роскоши и отдохновения, а Саллюстий пишет, что самые благоразумные, отдаваясь делам, оставляли в стороне умственные занятия; всякий великий и важный человек старался гораздо менее говорить, чем действовать, предоставляя другим рассказывать об его деяниях…
…Вследствие этого они имели к книгам подозрение, как будто книги были опасны для существовавшего государственного устройства и для отечественной религии; некоторые философские сочинения, открытые при консулах Цетеге и Беббии, были потом сожжены по приказанию консула Петилия: сот– bustis quia philosophiae scripta essent (Nat. Hist., XIII, 13)».
На этих греков, как невольников, так и вольноотпущенников, населявших Рим и распространявших в нем науку, патриоты смотрели косо и доходили даже до того, что обращались с ними, как с ворами и еще хуже; в песнях охотно осмеивали их серьезный и важный вид, их изображали в смешном виде в театрах и народ аплодировал таким сценам. Вот, например, что декламирует одно из действующих лиц в «Куркулионе» Плавта:
(Curculion. Акт II, сц. III.)