Так как Ливии были известны строгость Августа к соблюдению внешних приличий и то, что он не терпел, чтобы женщины высшего общества вступали в интригу или имели что-либо общее с человеком низкого положения, плебеем или рабом, то, посылая Ургуланию и Процилла на праздник Миртовой Венеры, каждого из них порознь, для наблюдения за младшей Юлией, она не предупредила ни Ургулании, что такое же точно поручение дано ею Проциллу, ни Процилла, что он может встретить Ургуланию в миртовых рощах, что действительно и случилось: они встретились близ храма Венеры и тут же узнали друг от друга, что посланы Ливией с одним и тем же поручением. Ургулания не скрыла этого перед Проциллом, чтобы оправдать свое присутствие среди ночных оргий венерина праздника и не показаться недостойной того хорошего мнения, какое имели о ней императрица и весь двор.
Не все миртовые кусты были освещены; были уголки в священной роще, как будто нарочно оставленные в темноте, чтобы быть более удобными для любовных свиданий. Толпы народа наполняли все аллеи этой рощи: невольники и свободные граждане, плебеи и патриции, женщины всех классов, не исключая матрон и девушек аристократического круга, – все это бродило в одиночку, или парами и группами, ведя сладострастные разговоры, позволяя себе непристойные движения, словом, превращая всю священную рощу, окружавшую храм богини любви, в разгульный дом. Была минута, когда Ургулания почувствовала страх и раскаяние в том, что явилась сюда; но она не поторопилась уйти, а приказала сперва Проциллу не оставлять ее одну в этом страшно шумном людском водовороте; потом, когда первый страх прошел, она выразила желание выбраться из тесной толпы на менее многолюдное и менее шумное место, а затем, под влиянием заразительных примеров, бросавшихся в глаза на каждом шагу, она снизошла до того, что дозволила Проциллу взять себя под руку и слушать его рассказы, не имевшие ничего общего с поручением, данным им императрицей.
Процилл, как нам уже известно, был ловкий и красивый юноша и пользовался милостью своих господ, то есть Ливии и Августа. Ему дозволялось часто – а в эту ночь даже было приказано – не надевать пуллаты (одежды из темной грубой материи, отличавшей невольников); этим дозволением Ливия как бы напоминала ему данное ею обещание – за его верную службу и преданность даровать ему впоследствии свободу. Его манеры и его речь были так изящны, что ему не трудно было скрывать перед другими свое низкое происхождение; этими качествами Процилла Ливия Августа умела пользоваться, давая ему нередко тайные и трудные поручения, где необходимы были хитрость и притворство; при всем этом он обладал и большим умом.
Что касается Ургулании, то и эта гордая матрона не отличалась в нравственном отношении от прочих женщин высшего общества той эпохи. Очутившись вместе с юным и красивым Проциллом среди шумной всеобщей оргии, она забыла о том, с какой целью пришла сюда и, подчиняясь эротическому настроению окружавшей ее толпы, в свою очередь отдалась сладострастию, поступив в данном случае на основании, быть может, той логики, что раб по закону не считается человеком, но вещью, а тот или другой способ пользования вещью не может оскорблять собственного достоинства. В эту минуту, Ургулания могла успокаивать себя еще и тем, что тут же, перед ее глазами, проходили мимо нее важные матроны и жены преторов и консулов под руку с известными развратниками; наконец, она могла быть уверена в том, что никто не признает в ее прилично одетом кавалере простого невольника, а темный миртовый куст сохранит в тайне ее нескромный поступок.[122]
Таким образом, и Ургулания, вместе с Проциллом, подобно прочим парам, в свою очередь скрылись за густым миртом и, немного спустя, вновь показались на аллее, на том месте, откуда Процилл заметил, как он предполагал, младшую Юлию, разговаривавшую с красивым мужчиной. Он тотчас же сообщил свое подозрение Ургулании и вместе с ней продолжал наблюдать за ними, пока этого наблюдения не заметила Юлия.
Остальное нам уже известно. Прежде, нежели разойтись, Процилл и Ургулания согласилась между собой действовать сообща против Юлии. Хотя они и не были уверены в том, что дама, которую они видели вместе с мужчиной, только что оскорбившим их, была Юлия, тем не менее, они решили донести самому Августу, что видели именно ее на ночном празднике в миртовой роще, гулявшей под руку с любовником, принадлежавшим по костюму к классу всадников; само собой разумеется, что при этом доносе они должны были умолчать о своей собственной встрече в роще.
– Иди теперь, иди и забудь!
Так простилась гордая фаворитка Ливии со своим минутным любовником, сделав при этом повелительный жест, который можно было принять и за угрозу.
На следующий день после вышеописанной ночи, в шестом часу, тот же слуга младшей Юлии вновь принес Децию Силану запечатанные diptici, т. е. дощечки.
Открыв их, Деций прочел следующее:
«Dulcissime rerum. Завтра в храме Изиды, стоящем на Марсовом поле, обратись к Рамзету.
Юлия».
Деций Силан стер написанное и возвратил дощечки. Вслед за этим он вышел из дома и направился к гостийским воротам.
В ожидании Силана Мунаций Фауст уже с добрый час прохаживался по улице перед входом в кавпону Альбина. Заметив идущего к кавпоне Силана, он тотчас же поспешил к нему навстречу.
– Ну, что? – спросил он его с нетерпением.
– Все идет по твоему желанию. Богиня, покровительствующая твоему родному городу, Помпейская Венера,[123] милосердна к тебе: ты будешь иметь вновь свою Тикэ.
– За какую цену?
Тут Деций Силан, в ответ на этот вопрос, объяснил ему, что Тикэ будет возвращена ему в том случае, если он согласится предпринять с ним, Децием Силаном, и с несколькими доверенными ему лицами, путешествие в греческие моря, а именно, в мизийскую Адрамиту, и обратно оттуда в Рим, причем ему, Мунацию Фаусту, не воспрещается во время этого плавания заниматься торговыми делами, продавать и покупать, что он только пожелает.
– Иного средства нет? – спросил с грустью навклер.
– Нет.
– Какие гарантии, что я действительно получу обратно Тикэ?
– Ты их получишь; но об этом я скажу тебе в другой раз, быть может завтра же. Но ты согласен ли на мое предложение?
– Согласен.
И этот договор был закреплен между ними пожатием рук.
На другой день Деций Силан поспешил отправиться в святилище Изиды на Марсовом поле. К этому храму примыкало здание, служившее жилищем для жрецов египетской богини, бывших также египтянами и главой которых был Рамзет. К нему-то должен был обратиться Деций Силан. Подойдя к храму, он спросил о Рамзете одного из цаконов – так назывались низшие священнослужители при Изиде, – сидевших на корточках у самого храма. С совершенно лысыми головами, с безжизненными глазами и испитыми лицами, сидели они тут в своих белых льняных одеяниях, запачканных винными пятнами и спускавшихся лишь от поясницы, тогда как верхняя часть тела оставалась совершенно голой. По этим льняным одеяниям своих жрецов и сама Изида называлась Diva linigeria.[124] Низший жрец, к которому обратился Деций Силан, спросил его имя и, очевидно, предупрежденный об его приходе, провел его в потайную дверь, сделанную в стене храма.
В Риме было всем известно, что служители Изиды готовы были на все услуги для тех лиц, которые охотно развязывали свои кошельки, т. е. щедро платили за их услуги; и Деций Силан, знавший это, также приготовил свою лепту, догадываясь между прочим о том, с какой целью он был приглашен сюда. Но для уяснения дальнейшего содержания Этой главы мне необходимо припомнить тут читателю кое-что из истории, и прежде всего приведу одно место из цитированной, уже мной книги Момсена, где он в кратких словах говорит о характере религиозного верования в ту эпоху римской жизни.
122
Еще в начале этой книги я сообщил читателю суждение известного историка Вануччи о развращенных нравах эпохи Августа и о бесстыдном поведении римских женщин, доходивших до того, что их вносили в списки публичных проституток. Здесь же, в доказательство упомянутого факта по отношению к Ургулании, привожу слова другого авторитетного писателя: «Эмилия Лепида, – пишет Тацит (Annal., lib. VI), – вышедшая замуж за юношу. Друза и обесчестившая его, оставалась не наказанной, пока жил Лепид, ее отец; потом она была обвинена за связь со своим невольником; поступок ее был очевиден, и она, не думая оправдываться, лишила себя жизни». Тот же историк во 2-й книге, под 769 г., повествует: «В этом году сенат издал строгие указы против женского разврата, запретив всякой женщине, имевшей отца, деда или мужа из аристократической фамилии, торговать собой. Указ этот был вызван тем фактом, что Вестилия, из преторианского семейства, записалась в число разгульных женщин».
Ювенал, кроме того, что касается Мессалины, припоминает еще поведение Иппии, жены сенатора, которая, бросив мужа и детей, бежала «с грязным гладиатором».
Язва разврата была не новой вещью; еще за пятьдесят лет до Р. X. Клодия была до такой степени распутна, что получила прозвище quadrantaria, что означало женщину, продающуюся за самую мелкую монету.
123
Помпея называлась еще Colonia veneria Cornelia. Первый, устроивший тут колонию, был Луций Корнелий Силла.
124
См. Овидия, кн. I Метаморфоз; Ювенала Сатиру VI; Марциала Эпиграм., lib XII, 29.