Изменить стиль страницы

И как жаль, что он не может помочь. Но он выяснит, что можно купить в тамошней аптеке от давления. Правда, только завтра. У него ночь уже. И ест ли она как следует? Просто ей нужно беречься. Немножко отдохнуть. Пока он говорил, она думала, что ему просто тоже нужно было поехать, как они договаривались. И он был бы здесь. И они пошли бы в аптеку за лекарством. Или он бы пошел и принес ей. Или же что-нибудь нашлось бы у него в аптечке. А может, ей бы вообще не стало плохо. Если бы он поехал. Не сказала ничего. Она должна ответить, что ела на обед. Или на завтрак. Она завтракала? Она ведь никогда не завтракает. Нет. Да нет же. Завтракала. Но когда женщина одна. Никакого удовольствия втом, чтобы пойти куда-нибудь поесть. Готовить? Только себе? Ей снова стало грустно. Досадно на него. Пока он был заботливым врачом, она ощущала его близость. Любила, когда он говорил с ней как с пациенткой. Потому что нужно садиться к стойке, сказал он. Всегда. Чтобы жить одному, нет места лучше Л.-А. Там все — одиночки. «Я для тебя, стало быть, тоже теперь одиночка». Он не то имел в виду. Для себя. Для них обоих. Конечно, она не одиночка. Но в Л.-А. Там все так выглядит. Честное слово, он так не думает. Она чувствовала, как он отдаляется. Больше не смотрит на нее как на свою. Они не смогут больше. Вместе. Не смогут быть одинаково настроены. Даже по телефону. Они по-разному говорят об одном и том же. Разное имеют в виду. И даже говорить об этом бессмысленно. Она спросила, всели у него в порядке. Что? «Нет», — ответил он. Он ведь иначе представлял себе эти две недели. У Сандры снова случилась почечная колика, она лежит в больнице в Дорнбирне. Он был с ней. Летал. Она на днях приедет в Вену. К Трауде. Тогда он, может, еще успеет приехать к ней. «Да. Тогда всего хорошего. Спокойной ночи». Он сказал: «Гретель, я же люблю тебя». Она положила трубку. «Же». Она ему не нужна. Сейчас. Никому она не нужна. Даже собственному ребенку. И так — всю жизнь. По сей день. Быть нужной. Любимой. Что делать дальше? Она легла на диван. Смысл. Где ей взять смысл. До сих пор она и без него обходилась. От одной большой любви до другой. Этого хватало. Но новой любви не предвидится, а роман с Хельмутом давно уж не большой. Если он вообще еще есть. И денег тоже нет. Приработок у Вагенбергера. И его больше не будет. После дискуссии о его понимании Шекспира. Кругом одни развалины. И не надо ей ждать сорока лет. Чтобы пережить кризис. Она уже в тридцать девять имеет его. Она лежала на диване. Глядела на пальмы переддомом. Проснулась около трех. Вскочила. Помчалась. В гараж. Манон должна забрать внучку из школы. Она ничего не знала ни о какой внучке. Но Манон — бабушка. Она должна быть чудесной бабушкой. Она успела. В две минуты четвертого она была у Манон. Манон представила ей доктора Ханзена. Высок. Строен. Узкое лицо. Седые волосы зачесаны назад. Почти совсем белые. Одет в твидовый пиджак и вельветовые брюки. Галстук — полосатый. Да, сказал он, ему, собственно, не совсем понятно, чем он может помочь. По-английски он говорил без акцента. Это — идея Манон. Но он, разумеется, с удовольствием расскажет все, что знает об Анне. Он очень ценил ее. Восхищался. Манон убрала со стола и пригласила садиться. Стол стоял у окна во двор. Доктор Ханзен сел спиной к окну. Манон ушла.

Пусть Марго дождется ее возвращения. Ей наверняка есть о чем поговорить с Максом. Маргарита села, положила на стол диктофон. Доктор Ханзен спросил, она предпочитает беседовать по-английски или же по-немецки? Ему — все равно. Она включила диктофон. Он с удовольствием поговорит по-немецки. Произнес он по-английски. Но как ей угодно. Дальше они говорили по-немецки. В его немецком было что-то неуловимо американское. Во время разговора Маргарита наблюдала, как в бассейне туда-сюда плавают какие-то люди.

[История доктора Ханзена]

Меня зовут Макс Ханзен. — Я наполовину немец, наполовину англичанин. — Я вырос в Англии и в одиннадцать лет, после Первой мировой войны, приехал в Германию. В 1921 году, на полтора месяца. — Потом изучал юриспруденцию. Во Фрайбурге, Мюнхене и Геттингене. — Потом к власти пришел Гитлер. Мы участвовали в первых университетских акциях протеста против Гитлера. — Я получил в Геттингене степень доктора права, потом изучал медицину здесь, в Калифорнии. — Я всегда жил в Л.-А. — Мне нравится тут жить. Хотя политическая ситуация в последние годы здесь, в Л.-А., ужасает. — В последние годы здесь, в Л.-А., я чувствую себя также скверно, как в гитлеровской Германии. Вы знаете, как тут голосовали по вопросу о смертной казни. — Я приехал сюда во время второго президентского срока Рузвельта. — Пятьдесят лет я живу в солнечном климате. Я не могу расстаться с этим городом. Правда, я больше не работаю. I am retired. [17]Но сотрудничаю с обществом по борьбе со СПИДом. Я знаю здешнюю политику. Я все здесь знаю. — С Анной Малер меня познакомила Гина Каус. Это берлинская писательница. Она долго жила здесь. — Путешествие в Китай было идеей Альбрехта. Альбрехт-то путешествовать не любил и сказал, что мы спокойно можем поехать вдвоем. Альбрехт считал, что я, как врач, исключительно удачный спутник. — В 1985 году мы предприняли эту поездку. — В 1985-м. Анне пришлось лететь двумя днями раньше. В то время все ездили в Китай, организовать все было очень сложно. Я прибыл в Гонконг на два дня позже. Поездом мы поехали из Кантона в Пекин. Когда приехали, в нашей пекинской гостинице свободных мест не было. Ничего не поделать. В очереди к портье перед нами стоял китаец из Штатов, которому тоже не хватило места. Потом мы выяснили, что предварительный заказ действует только до шести вечера, а потом номера занимают другие. Китаец взял нас с собой в гостиницу для китайцев. Заморских китайцев. Это была самая большая гостиница из всех, что я видел в жизни. Все очень просто. На второй день нас пригласили на ланч в австрийское посольство. По-моему, посла звали Вальтер. Или Вольтер. До того Анна ему писала. Еще через два дня позвонила жена посла и сказала, что предстоит праздник воздушных змеев и мы приглашены. Стало быть, мы поехали на праздник воздушных змеев. Просто потрясающе. Были змеи величиной с палец, а были такие, которые удерживали грузовик и пятьдесят солдат. Как гости посла мы были ничем не стеснены и могли смотреть что угодно. Однако за нами приглядывали. Когда я вдруг потерял Анну в толпе, ко мне подошел китаец и сказал, куда она пошла. Секретная служба помогла мне найти ее. Уже на обратном пути в Пекин Анне стало нехорошо. Врач в посольстве сказал, что не понимает, в чем тут дело. Очень уж противоречивые симптомы. Но он сказал, что если бы Анна была его матерью, он рекомендовал бы ей поберечься и ехать домой. Почти все приезжающие в Пекин иностранцы заболевают. Никто не знает, почему. Может быть, из-за пыльного воздуха. Из-за песка, который приносит ветром из пустыни Гоби. Иногда китайцы даже надевают респираторы. Так что Анна лежала в постели и совсем не увидела Китая. Ей пришлось вернуться. Я же путешествовал по Китаю три месяца. Это была фантастика. На грузовиках я ездил по пустыне. Потом я еще жил в датском посольстве. Мы познакомились с послом и его женой в австрийском посольстве. — Анна отлично ладила с такими людьми. Она ведь так интересовалась политикой. Придерживалась скорее левых взглядов. И у нее было несколько гражданств. Я так думаю. Чешское благодаря замужеству. Во всяком случае, известно, что она хотела получить чешский паспорт. Малер-то из Праги. Но чешского паспорта она не получила. Она была американкой. Никогда не говорила по-немецки. Мы решили, что в Китае отлично решены общественные вопросы. Это ведь было до площади Небесного Согласия. Впечатление у нас было хорошее. — Анна хотела посмотреть фигуры Будды. Скульптуры. Она любила роскошь, но не нуждалась в ней. Сама она всегда была очень скромной. И денег у нее никогда не было. Деньги появились только после того, как умерла Альма. — Она очень хорошо играла на фортепьяно. — Думаю, мы познакомились в семидесятые годы. — Важнее всего в ее жизни была работа. Она так радовалась выставке в Зальцбурге. Кстати, прекрасные фотографии ее скульптур в другой книге — Альбрехта. Превосходные фотографии. Должно быть, Альбрехт — прекрасный фотограф. — Моя родина — Калифорния. С Анной было иначе. Ей больше нравилось в Лондоне. Там жил тогда и брат Альбрехта. Теперь он в Санта-Барбаре. Потом у нее появилась вилла и дом в Сполето. — Ей больше нравилось в Лондоне и в Италии. На вилле и в Сполето. Там, судя по всему, у нее была чудесная мастерская. Вену она не любила. — Дом в Сполето смогла купить только после смерти Альмы. — Об Альме много говорили. Должно быть, как личность она была абсолютно гениальна. Но она невероятно лгала. Просто выдумывала все подряд. Например, историю с железнодорожным вагоном, который правительство послало в Италию. Когда в Венеции умерла ее сестра. Все это выдумки, об этом есть во всех биографиях. — Анну поселили у Гины Каус. Мать не желала, чтобы в доме был взрослый ребенок. Анна говорила о матери с большой преданностью и большим презрением. — Никто никогда не говорил о том, на что жила Анна. Знаю, что в Канаде она работала официанткой. Это единственный период, о котором мне известно, что она работала и зарабатывала деньги. Но сама жила всегда очень скромно. Иногда деньги давал очередной муж. Она купила квартиру Марине. — О дочке в Вене упоминала редко. Очень редко. О Марине отзывалась иногда очень тепло. — Нет. Дети для нее значили мало. Важны были скульптура и искусство, прежде всего музыка. — Интеллектуальные дискуссии о судьбах скульптуры? Нет. Не думаю. — Но она была бесконечно независимой. Она хотела найти свой собственный стиль и ни от кого не зависеть. Под конец у нее начались проблемы с руками. Она очень переживала. — Да. Она хотела творить красоту. Хотела быть творцом. — Заказ на «Башню масок» она получила от Анны Бинг. Это актриса, вышедшая за мультимиллионера. Вообще-то Анна Бинг дружила с Альбрехтом. — Должен признаться, что мне «Башня масок» не нравится. Совсем. — Она глубоко почитала отца. Очень переживала материнскую холодность. А мать хотела, чтобы она всегда была под рукой. К тому же мать была отъявленной антисемиткой. — Анна гордилась тем, что она — еврейка. Но не ортодоксальная. И радовалась этому. Никогда не выпячивала. Но если приходилось к слову — подчеркивала. — В Америке ничуть не меньше антисемитов, чем в Германии. Пятьдесят лет назад, когда я приехал в Калифорнию, можно было позвонить в Палм-Спрингс и сделать заказ. «Мы впятером. Есть у вас что-нибудь?» В ответ: «Да. На какое имя?» И если имя оказывалось Рабинович или Гольдман, то сразу говорили: «Да. Сейчас посмотрим». И ничего не оказывалось. В Чикаго один еврей пожертвовал очень много денег на библиотеку, а его даже не пригласили на открытие. Вот так. Альбрехт очень уважал ее. Она жила в своем доме. Он — в своем. А в конце концов она уехала в Европу, только чтобы не видеть его. Но разводиться не хотела. Не хотела оскорбить его. Но последние годы хотела прожить без забот. Путешествие в Китай — такая попытка. — У Анны было множество друзей из самых разных слоев общества. У меня тоже. Наверное, потому, что я — врач. Анна никогда не говорила о бывших мужьях. Никогда не виделась с Кренеком. — Презирала авангард. Не понимала его. Хотела красоты, красивых людей. Она была глубоким и честным человеком, никогда ни о чем не умалчивала. Никогда не меняла своих взглядов и чувствовала, где правда. — Думаю, что операция по уменьшению груди как-то связана с ее представлением о прекрасном. Это было в Париже, в тридцатые годы, если не ошибаюсь. — Да. Я знал об операции. — Да. Я бы сказал, что она страдала депрессиями, в медицинском смысле. Она беседовала об этом со мной, потому что я врач. Но никогда не жалела себя. Она была сильной и безжалостной к себе. — Один из последних разговоров был о вилле. Кажется, в Италии есть закон, что если у тебя два дома и двое детей, каждый из детей должен унаследовать по дому. Альма не должна была получить виллу. — Нет. По-моему, она ничего не собиралась оставлять этой дочери в Вене. Но намеревалась обеспечить ее. Да. — Если кто любил Анну, то до ее искусства ему дел а уже не было. То, что она делала, просто принимали. Если она кого не любила, то переубедить ее было невозможно. — Жить на Олета-лейн было очень приятно. Всегда гостили один-два человека. — Много гостей она не любила. Она хотела изучать людей.

вернуться

17

Я на пенсии.