— Тссс, иди сюда, посмотри! — окликнула меня Миранда и указала на одну из витрин.
Я подошел посмотреть, что там было: столовые приборы. Нож, ложка и вилка, найденные в солдатском вещмешке или брошенные, когда трапеза была прервана самым жестоким образом?
— Зачем они здесь? — спросила она. — Чтобы шокировать нас тем, что предатели пользовались ножом и вилкой, в то время как наши солдаты жрали руками?
— Понятия не имею, — сказал я.
— Все это оставляет отвратительное послевкусие, — сказала Миранда. — Ты знал, что Фидель бросил более пятидесяти тысяч солдат, танков и самолетов против полутора тысяч человек, высадившихся на берег? Они были лишены снабжения, не рассчитывали ни на подкрепление, ни на поддержку с воздуха. У них не было ни единого шанса.
— Не говори так громко, — предостерег я. — У них и права никакого не было. К тому же их и не перебили. Они сдались, и с ними обошлись гуманно.
— Не знаю, насколько это было гуманно. Их показывали по телевидению, их унижали и заставляли признаваться в преступлениях. Не думаю, что так должно обращаться с военнопленными.
— Они не были военнопленными! — возмутился я. — Они были группой бандитов и саботажников, высадившихся на берег в рамках секретной операции ЦРУ по свержению кубинского правительства. Это нельзя назвать войной.
— Война — это когда мужчины в форме стреляют друг в друга. Что ж тут сложного? Ну хорошо, мы не будем сейчас это обсуждать. Я понимаю твое возмущение и негодование. Мне жаль.
— Да все нормально. Вон там висят портреты. Пойдем поищем моего отца?
Ряды портретов, находившиеся над длинной витриной с фрагментами обмундирования и личными вещами героев Хирона, смотрелись бы лучше при электрическом освещении. Скорее всего, все сто пятьдесят шесть портретов были написаны одним художником по фотографиям в паспортах, конфирмационным снимкам или по еще более плохим источникам. Только некоторые из них казались портретами живых людей. У всех были преувеличенно белые белки глаз, пялившихся на нас в полумраке. Я не мог отыскать Алехандро.
— Портреты не очень похожи. Можешь помочь мне найти его, Миранда?
Мы тихо ходили от картины к картине.
— Вот он, — сказала Миранда.
Я встал перед портретом, расположенным в верхнем ряду ближе к центру экспозиции. На нем был изображен симпатичный молодой человек со смуглой кожей и черными волнистыми волосами. В отличие от большинства своих соратников, он улыбался. Белки глаз и зубы светились. Он выглядел гораздо более живым, чем многие другие. Но это был не мой отец.
— Это не он. Совершенно не похож. Мой отец был светлокожим, и у него был более резко очерченный нос. Не помню, чтобы я когда-нибудь видел его с усами.
— Но здесь же написано, — сказала Миранда.
На медной табличке под портретом мы прочитали: Алехандро Эскалера, 25, Баямо, лейтенант, 223-й учебный батальон, пал на Плая-Ларга.
— Это ошибка, — сказал я. — Он не из Баямо. И возраст не тот. Моему отцу было тридцать два или тридцать три, когда он погиб. Не думал, что можно допустить столько неточностей.
— А разве твоя мать никогда не была здесь? — спросила Миранда.
— Конечно, когда я был маленьким, до того как мы переехали в Гавану. Она ездила на экскурсию с работы. Она и рассказала мне, что его имя написано на памятнике, а здесь висит портрет. Еще она говорила, что в заливе Свиней смотреть особо не на что. Что не стоило и ехать. Кажется, она была права.
— Рауль, — сказала Миранда.
— Да?
— Ты ведь понимаешь, что здесь что-то не так? Музейные экспозиции не врут. Так просто не бывает.
— Что ты имеешь в виду? Разумеется, они допустили глупую ошибку. И даже несколько, как выясняется.
— Но, Рауль… если твоя мама была здесь и видела, что это портрет другого человека, что сведения не соответствуют действительности… почему она не разобралась? Почему не заставила их внести изменения? Они бы сделали. Хирон — важное место.
— У них были сложные отношения, — сказал я. — У нее остались не слишком хорошие воспоминания об отце. Ведь он ее бросил.
— Это я понимаю. Ты рассказывал. Но это не тот человек.Ты же сам говоришь. Это — единственное место, куда она могла прийти, чтобы испытать гордость за него, а она успокаивается, заметив, что на стене висит портрет другого человека?Знаешь что, я в это просто-напросто не верю.
— Не знаю, чему ты веришь. Я просто хочу уйти.
— Как можно почуять ложь? — спросила Миранда. — Помнишь, я тебя об этом уже спрашивала?
— У тебя паранойя, — сказал я.
— Не уверена. Ложь можно почуять, если у тебя появляется ощущение, что тебе рассказывают заученный текст. Когда порядок слов раз от раза не меняется. Оглянись назад. Неудивительно, что твоей матери не понравился музей. Я даже не понимаю, как она решилась сюда приехать.
Миранда все вычислила, как я понял потом. Но когда мы стояли там, в полутемном, пустом, угнетающем бетонном зале музея, когда пот струился по спине оттого, что в здании было жарко, как в печке, так как не было электричества, чтобы запустить кондиционер, я и не подозревал, что творится у нее в голове. Я был разочарован и уязвлен, у меня не хватало терпения выслушивать дикие теории.
— Сотрудники музея ошиблись, — сказал я. — Вот и все.
Миранда предложила выйти посидеть на улице. Ей не нравилась музейная смотрительница, и она хотела пообщаться без опаски. На улице дул свежий ветерок. Мы сели на скамейку, и Миранда горячо заговорила:
— Вот о чем я сейчас подумала: почему тебе рассказали именно такуюложь? Ведь не сложно же было сказать, что твой отец был сволочью, который слинял, у которого были другие женщины и так далее. Ты бы пережил это. Мать могла бы сказать тебе, что он умер. Но утверждать, что он стал мучеником революции, человеком, имя которого написано в учебниках по истории… я просто не понимаю. А ты?
— Теперь ты сама себе противоречишь, — сказал я. — Все логично, если это правда.
— Да, но какая именно правда? — спросила она. — Когда ложь настолько велика, значит, с правдой что-то катастрофически не так. Ты понимаешь, к чему я клоню?
Я улыбнулся ей и слегка покачал головой.
— Я думаю, он был одним из других, — сказала Миранда. — И погиб тут, в точности как тебе рассказывали. Ответ здесь. Пойдем обратно, поищем его?
— Это пустая трата времени, — ответил я.
— Время — это единственное, в чем мы не испытываем недостатка. Ты что, не можешь? Ты боишься правды?
— Конечно, я могу. Просто не думаю, что мы что-нибудь найдем.
— Тогда пошли.
Кислая билетерша не хотела пускать нас обратно по старым билетам. Других посетителей в музее не было. Миранда пришла в ярость. Она сказала, что люди вроде этой билетерши мешают жить кубинскому народу. Это не смягчило женщину, но в конце концов нас впустили.
Миранда приблизилась к экспозиции, мимо которой мы прошли в прошлый раз. Она была посвящена «Бригаде 2506». Помимо конфискованных личных вещей: удостоверений личности, контрреволюционных брошюр и других мелочей — здесь были фотографии пленных. Тут же находилась табличка со статистической информацией: в числе интервентов, как павших, так и сдавшихся в плен, было 194 бывших военных из армии Батисты. Остальные члены группы были богатыми землевладельцами, владельцами недвижимости в Гаване, банковскими служащими, зажиточными торговцами, промышленниками, 119 были «богачами без определенных занятий», а 112 — «преступниками и антисоциальными элементами». 800 из них были из состоятельных семей, которые в общей сложности владели 27 566 caballerias [38]земли, позже конфискованных революцией, 9666 домами, 70 фабриками, 10 сахарными мельницами, двумя банками, пятью шахтами и двумя газетами.
— Где имена? — спросила Миранда.
— Не думаю, что ты найдешь Алехандро в такой компании, — сказал я. — У него не было богатых друзей.
— Откуда ты знаешь? Ты ведь почти ничего не знаешь о своем отце. А то, что считал известным, оказалось ложью. Нам ведь ничего не стоит попытаться выяснить правду.
38
Кабальерия, земельная мера, на Кубе соответствующая 13,43 га.