Он вспоминал Кларино лицо, ее бледные губы, полные и мягкие, такие доступные, но не беззащитные. Они были так выпуклы, так отчетливо очерчены. Клара казалась ему и сильной и нежной — такая осязаемая и неуловимая.
У Филлипы после родов тело было в белесых шрамах. Ее зашивали, она была слишком узкой, и ее подлатали, но не особо удачно.
Филлипа как-то ехала на метро, и по ее лицу без всякой причины катились слезы. Вслед за ней из вагона вышел какой-то молодой человек, индиец, одинокий студент. Он сказал ей:
— Не плачьте. Пожалуйста, не плачьте. Ваши слезы напоминают мне о моих собственных печалях. Я думаю, вот я получу письмо из дома, может быть, узнаю, что моя мать, или мой брат, или дети моего брата больны. И я сочувствую вам. Не плачьте, не надо. Я думаю, как я одинок, совсем одинок, и никто не подойдет ко мне и не скажет «не плачь».
И Филлипа, спокойно улыбаясь, ответила, что плачет просто так, что она слишком часто плачет.
Он поднялся с ней по эскалатору, вышел на Риджент-стрит и пошел рядом. Они остановились на углу, Филлипа стояла и смотрела на витрину с одеждой за спиной молодого человека, а он говорил о своем одиночестве, и о своей работе, и о том, как он не пошел на работу в этот день, и о том, какая безрадостная, тяжелая у него жизнь. Он все говорил и говорил тихим голосом, а Филлипа стояла и, не вникая в суть его слов, слушала монотонно-печальное звучание его голоса, не сводя глаз с серой синелевой блузки в витрине, думая о своем невыразимом страдании, а голос молодого человека все звучал и звучал, и ее слезы высохли, их источник иссяк под действием неумолимых фактов чужой бедности, Филлипа знала: у неимеющих отнимется и то, что имеют, и такие обездоленные будут вечно встречаться на улице и вечно напрасно изливать случайным слушателям свои печали.
Габриэль написал Кларе. Она не знала, какой шаг он теперь предпримет, боясь и думать, что он может вообще больше ничего не предпринять, и, когда получила письмо, поняла: это лучшее, что можно было вообразить. Габриэль писал:
Милая Клара!
Ну что я могу вам сказать? Я должен вас видеть. Не хочу больше полагаться на случайность и делаю шаг вам навстречу, хотя боюсь, не отступите ли вы — в силу обстоятельств или в силу вашего характера. Пишу вам, чтобы не видеть, как вы отступаете. Я буду ждать вас в следующий четверг в час дня в отделе восточных товаров магазина «Либертиз» (не удивляйтесь, я потратил добрых полчаса на сочинение этой фразы). Если придете, мы сможем вместе где-нибудь пообедать, а если — нет, значит — нет. Я приду заранее и не заставлю вас ждать.
Клара несколько раз перечитала это письмо, и чем больше она в него вчитывалась, тем более уместным оно ей казалось, и такая уместность была для нее верным признаком подлинности чувств. За свою жизнь она получила не одно приглашение, и хотя со времен Хиггинботама и Уолтера Эша уровень пунктуации в них возрос, но — не слишком существенно. В письме же Габриэля Кларе понравилось все: от формы обращения — единственного цветового пятна, до нежного всеобъемлюще-бессмысленного «Ваш» в заключение. Ей понравилась бумага, на которой письмо было написано, — официальный бланк с адресом компании, где Габриэль работал (Клара заметила: это недалеко от «Либертиз», что делало еще более нейтральным выбор места встречи), ей понравился почерк, мелкий и ровный, — смягченный и чуть менее изящный вариант почерка Клелии. И понравился тон письма — скромное отсутствие самонадеянности и спокойная деликатность. Габриэль предлагал ей свидание в приемлемой для нее форме, без особого риска для ее самолюбия, и поразительно: он даже интуитивно предугадал тайный страх, который внушала ей необходимость ждать мужчину у всех на виду. Она с волнением подумала, не может ли такое предвидение быть результатом большого опыта, но эта мысль не отпугивала ее, а, в сущности, может быть, даже подстегивала.
Думая о Габриэле, Клара чувствовала, как в ней просыпается страсть, и жутко и радостно было сознавать, что если она пойдет, то отступать будет поздно — для нее, по крайней мере, — а если не пойдет, тогда в ее жизни не случится нечто очень важное. И в то же время Клара знала, что пойдет, и поэтому, наверное, отступать уж е поздно. Она была не в силах отказаться. И скорее всего, поздно было с самого рождения, ведь она всегда искала именно такого мужчину, как Габриэль, — такого умного и красивого. Такому мужчине она не могла сказать «нет», и это не путало ее — она всегда стремилась к безотчетной любви, ее тяготила собственная рассудочность. Клару смущало лишь подозрение, что в Габриэле ее привлекает не редкостная индивидуальность, а принадлежность к определенному типу мужчин, но она успокаивала себя тем, что этот тип достаточно редок, если она впервые встретила его представителя, проведя в поисках всю свою сознательную жизнь. Даже если существовала только одна Пенелопа и один Август, то почему было не признать, что это тоже определенный тип?
И Клара пошла. Как все провинциалки, она не раз бывала в универсальном магазине «Либертиз». Она знала его лучше, чем закоулки Бонд-стрит, и однако, когда в десять минут второго вошла туда, то вдруг поняла, что не помнит, где именно находится отдел восточных товаров. Клара опрометчиво вошла в магазин со стороны Риджент-стрит и тут же попала в засаду из мужских халатов и шелковых галстуков. Сбитая с толку поднимающимися лифтами и эскалаторами, она не сразу нашла центральный зал. А попав туда, не знала, какой ей нужен этаж, и, упорно не желая никого спрашивать, долго бродила, высматривая восточные вещи. Наконец она решила, что нашла нужный отдел, но оказалось, это только выставка-продажа тайских шелковых платьев. Она стояла возле платьев, озираясь в поисках Габриэля, охваченная паникой, понимая, что не туда попала, ведь не прийти он не мог. Она поднялась на следующий этаж и увидела его: он стоял к ней спиной, разглядывая голубой китайский сервиз. При появлении Клары он сразу повернулся, словно заметил ее, и когда она подошла, пожал ей руку, как простой знакомый, но задержал руку в своей, а потом поцеловал Клару в щеку, как будто они друзья, при этом Клара чуть-чуть наклонила голову, подставляя щеку. Она не привыкла к легкости таких мимолетных поцелуев и никак не могла заставить себя воспринимать их как должное, хотя научилась наклонять голову под нужным углом, и теперь ее очень тронула в этой встрече смесь условности и многозначительности.
— Я боялся, что вы не придете, — сказал Габриэль.
— Мне кажется, вы знали, что я приду, — ответила Клара.
— Нет, не знал, — сказал он.
И он действительно не знал, и чем дольше ждал ее, тем более иллюзорным казался ему тот поцелуй на кухне.
— Я, кажется, немного опоздала, — сказала Клара, улыбаясь.
— Я знал, что вы опоздаете, — отозвался он. — Но все равно пришел пораньше — боялся вас пропустить. А раз я стоял здесь так долго, мне пришлось что-то купить. Вот посмотрите.
И он достал из кармана бумажные пакетики, в которых оказались: нарядный коробок спичек; образчик цветастого шелка и костяная ложечка.
— Видите, вот доказательство: я действительно не был уверен, что вы придете. — Габриэль кивнул на свою коллекцию. — Иначе я купил бы что-нибудь вам. Но я не был уверен, и мне было жаль бросать деньги на ветер. Это самые дешевые вещи в «Либертиз».
— Но очень милые, — сказала Клара.
— Возьмите их себе, — предложил он.
— Мне нравится шелк, — ответила Клара. — Я возьму шелк.
— Шелк был бесплатный. — Габриэль отдал ей лоскуток, и она положила его в карман.
Потом они снова посмотрели друг на друга, впервые после встречи глаза в глаза.
— Пойдемте пообедаем? — сказал Габриэль. — Я проголодался, пока вас ждал.
— А я всегда голодная, — сказала Клара.
Он взял ее за руку, и, спустившись по низким ступенькам, они прошли через хозяйственный отдел мимо выстроившихся рядами предметов и предметиков, придающих чуть пародийное очарование тысячам кухонь, среди которых кухня Габриэля, как он с грустью подумал, была лишь нелепым невротическим преувеличением. Во втором кармане у него была соковыжималка для лимонных долек, которую он зачем-то купил Филлипе; теперь ему хотелось, чтобы в кармане ничего не было. Они отправились на восток в Сохо и зашли в ресторанчик, где Габриэль несколько лет назад побывал со своим шефом, с тех пор он туда не заглядывал, но запомнил таинственный полумрак — ресторанчик располагался в полуподвальном помещении. Здесь было, как и тогда, тепло, немноголюдно и темно. Они сели в углу, Габриэль — спиной к залу, Клара — лицом. Он смотрел на нее, а она — мимо него в полумрак. Они не знали, о чем говорить, и, помолчав, Габриэль спросил, знает ли она, что к Мартину на этой неделе вернулась жена.