– Много времени? – Холланд вдруг снова горько улыбнулся. – Анни медленно разлагается, – прошептал он.
– Эдди! – измученно воскликнула фру Холланд. – У нас же есть Сёльви!
– У тебя есть Сёльви.
Он поднялся и вышел, исчез внутри дома и остался там. Никто не пошел за ним. Фру Холланд в отчаянии пожала плечами.
– Анни была папиной дочкой,- тихо сказала она.
– Я знаю.
– Я боюсь, что он больше никогда не станет таким же, как прежде.
– Не станет. Как раз сейчас он занимается тем, что приспосабливается к другому Эдди. Ему нужно время. Возможно, ему станет легче в тот день, когда мы выясним, что случилось на самом деле.
– Я не знаю, осмелюсь ли я узнать.
– Вы чего-то боитесь?
– Я боюсь всего. Я без конца представляю себе все, что могло произойти там, наверху, у озера.
– Вы можете рассказать мне что-нибудь об этом?
Она покачала головой и потянулась за чашкой.
– Нет, не могу. Это просто фантазии. Если я озвучу их, вдруг они станут реальностью.
– Сёльви вроде бы держится хорошо? – он решил сменить тему.
– Сёльви сильная девочка,- в голосе матери прозвучала неожиданная твердость.
Сильная, подумал он. Да, возможно, это то самое слово. Возможно, как раз Анни была слабой. У него в голове происходила тревожная переоценка ценностей. Ада вышла за сахаром и сливками. Вошла Сёльви.
– Где папа?
– Он сейчас придет! – громко и властно выкрикнула фру Холланд из кухни, возможно, в надежде, что Эдди услышит ее и снова вернется. Не Анни мертва, подумал Сейер. Семья начинает разваливаться, трещит по швам, в корпусе большая дыра, и вода затекает внутрь, а эта женщина затыкает щели старыми фразами и словами, чтобы удержать лодку на плаву.
Ада налила ему кофе. Палец Сейера не пролез в ручку чашки, и ему пришлось держать ее обеими руками.
– Вы все время спрашиваете «почему», – устало сказала Ада Холланд.- Как будто у всего всегда есть разумная причина.
– Не обязательно разумная. Но причина, разумеется, была.
– Значит, вы хорошо понимаете их? Этих людей, которых сажаете за убийство и моральное уродство?
– Иначе я не смог бы делать свою работу. Он отпил еще кофе и подумал о Хальворе.
– Но должны же быть исключения?
– Они очень редки.
Она вздохнула и посмотрела на дочь. – А что ты думаешь, Сёльви? – серьезно спросила она. Тихо, с совершенно новым для нее выражением, раньше он не слышал, чтобы Ада так говорила. Как будто хотела пробиться сквозь хаос, царивший в легкомысленной голове дочери и найти ответ, неожиданный, все объясняющий ответ. Как будто она вдруг обнаружила, что единственная дочь, которая у нее осталась, – не такая, какой она представляла ее себе раньше, возможно, она нашла у нее неожиданное сходство с Анни.
– Я? – Девушка удивленно посмотрела на мать. – Я, знаешь, никогда не любила Фритцнера из дома напротив. Я слышала, он вечно сидит в парусной лодке посреди комнаты и читает целыми ночами, а в держателе для бутылок у него бутылка пива.
Скарре выключил почти весь свет в офисе. Осталась гореть только настольная лампа, шестьдесят ватт; в белом круге ее света валялись бумаги. Принтер мягко и ровно гудел, выплевывая последнюю страницу, заполненную его любимым шрифтом – «Palatino». Краем глаза он увидел, как открылась дверь и вошел человек. Он хотел посмотреть, кто это, но из принтера как раз выпал листок. Он наклонился и подхватил его, выпрямился – ив этот момент в поле его зрения попала фигурка, лежащая на белом листе бумаги. Бронзовая птичка на шесте.
– Где? – быстро спросил он.
Сейер сел.
– Дома у Анни. Сёльви разбирала вещи Анни, и эта фигурка лежала среди них, завернутая в газету. Я побывал на могиле. Птица, без сомнения, отломана от памятника Эскилю. – Он взглянул на Скарре. – Но она могла получить ее от кого-нибудь.
– От кого, например?
– Не знаю. Но если взяла ее сама, то есть пошла на могилу и под покровом темноты отколола от могилы фигурку с помощью какого-нибудь инструмента, то это… почти кощунство. Ты не находишь?
– А Анни не была способна на кощунство?
– Не знаю. Я уже ни в чем не уверен.
Скарре повернул абажур лампы так, что на стене появилась идеальная полная луна. Они сидели и смотрели на нее. Повинуясь внезапному импульсу, Скарре поднял птицу на шесте и пронес перед лампой, раскачивая туда-сюда. Силуэт, который возник на фоне «луны», был похож на тень огромной пьяной утки, возвращавшейся домой с пирушки.
– Йенсволь перестал тренировать команду девочек, – сказал Скарре.
– С чего бы это?
– Слухи начали расползаться. Дело об изнасиловании вышло наружу. Девочки отказались к нему ходить.
– Ничего удивительного. Тайное всегда становится явным.
– Фритцнер прав: настали трудные времена для очень многих, и они продлятся до тех пор, пока не найдется виновный. Но ведь это будет уже совсем скоро, ведь ты уже распутал все нити, не так ли?
Сейер покачал головой.
– Все дело во взаимоотношениях Анни и Йонаса. Что-то произошло между ними.
– Может быть, она взяла птицу на память об Эскиле?
– Она могла бы просто зайти к его родителям и попросить у них какую-нибудь игрушку.
– Мог ли он как-то провиниться перед ней?
– Перед ней или перед кем-то другим, к кому она имела отношение. Перед тем, кого она любила.
– Теперь я не понимаю – ты имеешь в виду Хальвора?
– Я имею в виду его сына, Эскиля. Который умер, пока Йонас стоял в ванной и брился.
– Но она же не могла обвинить его в этом?
– Мало того, в обстоятельствах его смерти много неясного.
Скарре присвистнул.
– Никого там не было и никто этого не видел. Нам приходится верить словам Йонаса. – Сейер снова поднял птицу и аккуратно дотронулся до острого клюва. – Как ты думаешь, Якоб? Что на самом деле произошло утром седьмого ноября?
Воспоминания нахлынули на него как наводнение, когда он открыл двойные стеклянные двери и прошел несколько шагов. Запах больницы, смесь формалина и мыла вместе со сладким запахом шоколада из киоска и пряным ароматом гвоздик из цветочного магазина.
Вместо того чтобы думать о смерти жены, он попытался вспомнить о дочери Ингрид, о дне, когда она родилась. Ведь это огромное здание было связано и с его самым большим горем, и с его самой большой в жизни радостью. Он входил в те же самые двери и ловил те же самые запахи. Он невольно сравнил свою новорожденную дочь с другими младенцами. Ему казалось, что они более красные, толстые и сморщенные, а их волосы напоминают щетину. Другие выглядели недоношенными или желтыми, как воск. А переношенные были похожи на крошечных дистрофиков. И только Ингрид была само совершенство. Воспоминания о ней помогали ему дышать.
Собственно говоря, он договорился о встрече. У него ушло ровно восемь минут на то, чтобы найти телефон патологоанатома, который отвечал за вскрытие Эскиля Йонаса. Он попросил его найти все связанные с вскрытием папки и журналы и оставить их для него на столе. Во всей этой бюрократии, трудноуправляемой, вязкой, кропотливой системе единственным положительным моментом было правило, согласно которому все фиксировалось и архивировалось. Дата, время, имя, диагноз, особенности-все должно было быть записано. Все можно было извлечь и еще раз исследовать.
Он вышел из лифта. Пока он шел по коридору восьмого этажа, больничные запахи усилились. Патологоанатом, по телефону производивший впечатление спокойного человека средних лет, оказался молодым. Полный парень в очках с толстыми линзами и круглыми, мягкими руками. На его письменном столе стояли картотека и телефон, лежали ворох бумаг и большая красная книга с китайскими иероглифами.
– Я должен признаться, что просмотрел журналы на бегу, – сказал врач, очки придавали его лицу испуганное выражение.- Мне стало любопытно. Вы ведь из Криминальной полиции, не так ли?
Сейер кивнул.
– И я исхожу из того, что в этом несчастном случае должно быть что-то особенное?