Даже Варфоломеевская ночь, которая залила кровью огромный Париж и имела копии во многих других французских городах, заслужила лишь довольно двусмысленного описания у романиста Дюма. Достаточно сказать, что один из двух главных героев «Королевы Марго», Коконнас, убивающий ни в чем не повинных людей во время парижской резни – самый что ни на есть положительный…
Не любят вспоминать во французской республике, что эта республика начиналась с превращения Вандеи в «национальное кладбище». До полумиллиона вандейцев, преимущественно крестьян, было уничтожено самыми зверскими способами, одних только утопленных в Луаре было около десяти тысяч. Их убивали как при радикальных якобинцах, так и при либеральных термидорианцах. Капитализм побеждал феодализм с помощью «республиканских свадеб», когда обнаженных беременных женщин связывали лицом к лицу со стариками, священников – с юными девами, а затем топили; день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Или, может, на просвещенном Западе люди захлебываются как-то иначе чем в варварской России, радостно и безболезненно?
Р. Скрынников тщательно исследует синодики, отчеты опричников, другие документы, и приходит к выводу – по Новгородскому делу было казнено не более 1,5–2,0 тыс. человек.
Исследования Р. Скрынникова, в их аналитической части, ясно показывают, что псевдорики приписали свирепости Ивана Грозного всех жертв эпидемии чумы и голода в Северо-Западной Руси 1568–1571 годов.
Как пишет Скрынников: «Неблагоприятные погодные условия дважды, в 1568 и 1569 гг., губили урожай. В результате цены на хлеб повысились к началу 1570 г. в 5–10 раз. Голодная смерть косила население городов и деревень… Вслед за голодом в стране началась чума, занесенная с Запада. К осени 1570 г. мор был отмечен в 28 городах. В Москве эпидемия уносила ежедневно до 600-1000 человеческих жизней. С наступлением осени новгородцы „загребли“ и похоронили в братских могилах 10 000 умерших».
Вот эти тысячи умерших от голода и чумы людей, зачисляются в жертвы опричнины. Любят некоторые записные правдолюбцы делать свои информационные гешефты на русских костях. (Недавно вот стали причислять 27 миллионов советских граждан, военных и гражданских, погибших в Великую Отественную войну, к жертвам советской системы. Фашисты могут отдыхать.) Карамзин пишет о «десятках тысячах погибших, о голоде и болезнях», постигших Новгород, при этом непринужденно представляет бедствия, начавшиеся еще в 1568, как результат похода Ивана 1570 года. Так что, если очень хочется, то можно включить машину времени и переставить «до» и «после».
Шведский посланник Паавали Юстен, находившийся в Новгороде именно в январе 1570, вообще не замечает массовых репрессий, хотя детально описывает унижения, которым подвергали его русские (в ответ на унижения, которым подвергались московские послы в Стокгольме), и пишет об ужасах чумы, которая «свирепствовала по всей России».
По страницам западных энциклопедий гуляет цифра в 60 тысяч новгородских жертв Ивана. Перестроечный "разоблачитель" Кобрин с трудом соглашается на 15 тысяч, однако при помощи белорусского «специалиста» Тараса она увеличивается до 200 тысяч. И вот уже в сетевых источниках начинает мелькать именно эта цифирь. (Хотя всё население Новгорода после демографического сжатия 1550-х, после неурожаев и чумы конца 1560-х едва ли составляло 15–20 тысяч человек). Где 200 тысяч, там и два миллиона. Достаточно написать первый раз, а там включай типографский пресс или сервер помощнее. Политиканы от истории соревнуются в набрасывании нулей на количество «жертв тирании». Высосанное из пальца и извлеченное из носа при помощи тысячекратного повторения становится аксиоматичным «известно, что…».
А теперь обратим внимание на важнейшие события того времени, которые почему-то выпадают из поля зрения даже маститых ученых мужей.
Осенью 1568 г. в Стокгольме был свергнут шведский король Эрик XIV, с которым России с таким трудом удалось наладить отношения. На трон был посажен его брат, прокатолический и яро русофобствующий Юхан III (герцог финляндский), который, в ознаменование своей любви к Польше, женился на Екатерине Ягеллонке, сестре польского короля. Бедный Эрик, незадолго до своего свержения встречавшийся с русскими послами, говорил им, что заговор против него плетут католические круги – именно по причине того, что он заключил союз с Москвой. [47]Вырисовывается картина масштабной игры, которую ведет папский престол для сколачивания мощной антироссийской коалиции. В ход идут польские жены и шведские мужья. Коварство Ватикана хорошо сочетается с тем маниакальным упорством, которое проявляет польско-литовская элита, чтобы закрыть Москве окно в Европу.
В 1569, накануне новгородских событий, Литва и Польша заключают унию, превращаясь в единое государство, с 7-8– милионным населением. Фактически литовское государство (или, как иногда пишут, литовско-русское) самоликвидировалось.
За сим последует завершающий этап полонизации высших сословий бывшего литовско-русского государства. Это будет заключаться в ассимиляции западно-русской шляхты, в ее отказе от культуры, языка, и религии предков, в усилении экономического, религиозного, культурного, языкового гнета над западно-русским простонародьем. Будет происходить повсеместное насаждение крепостного права в жестоком польском варианте, когда крепостного перестают считать за человека. «Если шляхтич убьет хлопа, то говорит, что убил собаку, ибо шляхта считает кметов за собак» [48]
Две унии, государственная и церковная, уже в середине XVII века приведут к кровопролитнейшим восстаниями литовско-русского населения и гибели сотен тысяч жителей Речи Посполитой.
Не такое ли будущее готовили северо-западной Руси польские интриганы и новгородская верхушка в 1570?
Очевидно, что отпадение Великого Новгорода от Московской Руси противоречило интересам населения обширных новгородских земель. Крестьянство отнюдь не стремилось к превращению в крепостное быдло (слово польское, напомню) у панов и бояр. Торгово-промышленное сословие, богатевшее вместе с развитием русского национального рынка, вряд ли хотело превратиться в полумертвое мещанство польско-литовского типа. Сепаратистский вариант устроил бы лишь торгово-боярскую олигархию Новгорода, привыкшую к компрадорской роли и зависимости от Ганзы.
В свою очередь, отпадение псковско-новгородских земель было смертельно опасно для Московской Руси. Эти земли занимали больше половины территории московского государства, по ним проходили важнейшие коммуникации, здесь тогда находились основные ресурсы страны. Заговор московской и новгородской знати 1567–1570, удайся он, означал бы распад Руси. Московское государство моментально бы разодрали враги – польско-литовское панство, шведы, крымцы с турками, находящиеся тогда на пике агрессивности. Не было бы пощады «московитам» от западного меча и восточного аркана.
Увы, иногда в истории государств мы имеем дело с выбором – или гибель нескольких тысяч бунтовщиков или гибель многомиллионого народа. Иван Грозный предотвратил гибель народа. Так что не будем ему платить черной неблагодарностью, потому русская нация и российское государство – это его рук дело. Благодаря тому что наши предки сохранили тогда государство и веру, в последующие четыре века население и территория России росло темпами, не имеющими аналогов в Старом Свете.
Во второй половине XVIII века (до того, как Карамзин поработал со старыми русскими документами) сыскное дело о новгородской измене еще было доступно. И императрица Екатерина II, ознакомившаяся с ним, четко делала вывод, что Новгород вовлекался в унию с Польшей.
Вот что императрица Екатерина написала о порицаниях царя Ивана, вышедших из-под пера масона Радищева: «Говоря о Новгороде, о вольном его правлении и о суровости царя Иоанна Васильевича, не говорит о причине сей казни, а причина была, что Новгород, приняв Унию, предался Польской Республике, следовательно царь казнил отступников и изменников, в чем по истине сказать меры не нашел». [49]
47
Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т.6. М., 2001, с. 786.
48
Modrzewski Andrzei Fricz. Commentariorum De Republica emendanda libri quinque. Basileae, 1554, p. 15–16.
49
Архив князя Воронцова, кн.5., ч.1, М., 1872, «Разбор сочинения Радищева „Путешествие из Петербурга в Москву“, написанный императрицей Екатериною Второю», сс.410–411. Императрица ссылается на сс. 99, 100, 101 Сочинения Радищева, которые она разбирает.