Сильный и могучий, он неплохо смотрелся. Всполохи огня подкрасили щёки. Под мохнатыми бровями поблёскивали живые глаза. Былинный герой! А выходит, душегуб.
— Женщин тоже убивал?
— Было дело.
— Дети и женщины — святое.
— Вот и говорю: святотат — кому нужен.
Жалеть его совсем не собирался. Да и звонницу строить. У меня своя епитимия и путь свой. Утром мы расстались.
Шёл курсом на Сахалин. Полями, лесами, не выбирая дороги. Реки переплывал. За Уралом их уже лёд сковал. Шёл по льду. Спал, где ночь застигнет. Просыпаюсь однажды — в сибирской тайге дело было — над головой на ветке рысь притаилась. Голодно тебе зимой, кошка крапчатая?
Тема для диалога.
— Билли, если мой оптимизатор хищнице на лапу, подобреет она?
— Сомневаешься? Акул же укрощал.
— Оптимизаторы для животных не мыслишь создавать?
— Зачем? Природа здесь разумно правит. Не стоит вмешиваться — своих забот полон рот. Нового человека мы с тобой произвели, Создатель — безгрешного, доброго, мудрого, отважного. Никакому дьяволу не совратить.
— И чем он будет заниматься?
— Землю беречь, космос осваивать, чтоб ничто, нигде и никогда не угрожала роду человеческому.
— Это задача обществу, а каждому в отдельности?
— Творить, совершенствовать свои таланты, природой данные, не заботясь о крове и хлебе насущном.
— О детях, кто позаботится?
— Оптимизаторы. Накормят, оградят, обучат.
— Не отобьёшь у людей охоту рожать?
— Инстинкта стихийного размножения уже нет, есть желание супружеской пары и разумное планирование.
— Нет ЗАГСов, но брак остался?
— В лучшем его виде — без корысти в помыслах, одни чувства.
— Ой, ли?
— Увидишь.
Город на пути возник. Указателя дорожного не было, потому названия не узнал. Машин на дорогах не видать. Спросил прохожего. Он удивился:
— А к чему они? Собрались вместе, сказали: хватит, не нужны больше. Мы раньше сталь варили — один завод на весь город. Теперь наш металл никому не нужен, а зачем нам их автомобили?
Действительно, никто никуда не спешит. Прохожих мало, а людей много. Сидят на лавочках, все заняты. Поют, рисуют, играют в шахматы, слушают, любуются, болеют. Заглянул в один мольберт — на белом листе линии овальные.
— Что это? — спрашиваю молодого с художественной бородкой автора.
— Вы как думаете?
— На барашки волн похожи.
Он грифель протягивает:
— Рисуйте бриг.
Спасибо, говорю, не талантлив, и дальше.
Девушка босоногой в снегу стоит, короткая туника на голом теле. Скрипка у ключицы.
— Послушайте.
Если это музыка, то, несомненно, авангард, или modern. Стою, слушаю, ничего не понимаю. Девушка играет, закрыв глаза, я не спешу.
— Ну, как? — спрашивает. — Это признание. Я выбрала вас, будьте моим мужчиной.
— Для чего?
— Вы будете ухаживать, я — принимать ваши ухаживания. Заведём ребёночка.
— Почему меня выбрали?
— Вы мне кажитесь потерянным. Вам непременно нужна спутница.
— Там, откуда я пришёл, на высоком берегу Волги строит звонницу самый неприкаянный человек на Земле. Ему нужна такая спутница, как вы. И ребёночка он мечтает завести.
Девушка посмотрела на меня внимательно, протянула руку и представилась:
— Лина. Ваше предложение мне подходит.
Зачехлила скрипку и отправилась в ту сторону, откуда пришёл я. Покинув город без машин, шёл по асфальту, присыпанному снегом, и размышлял. Не стало автомобилей, не будет самолётов, космических аппаратов. Не деградация ли это?
— Билли.
— Всё нормально, Создатель. Человечество избавляется от пут прошлого.
— Создаётся впечатление, что вместе с машинами стирается и память.
— Есть такое. Правда, не у всех — кто пожелал. Например, Лина. У неё была семья — муж, двое ребятишек. Но из-за безобразных сцен ревности всё распалось. Надев оптимизатор, пожелала изменить характер, зачеркнуть прошлое и начать жизнь с чистого листа.
— А вот Кудеяр не расстаётся с памятью, хоть и тяготится.
— Сам пожелал.
Костик помнил свою маму. И меня помнил. Был он в красивой форме курсанта космического лицея. Я поведал трагическую историю гибели Мирабель, передал землицу с её могилы, пал на колени.
— Теперь пришёл к тебе за приговором: простишь ли за то, что стал невольным виновником её смерти?
Костик не кинулся меня поднимать. Суров был его взгляд. Сказал:
— Подумаю.
И ушёл.
Вечером на стадионе лицеисты сражались в футбол. Костик играл, а я болел за него. После матча поднялся ко мне на опустевшую трибуну.
— Здорово! Молодцы! — я протянул руку.
Он вяло пожал:
— Спасибо.
Потом спросил, отводя взгляд в сторону:
— Теперь ты мне брат — не мамин любовник?
Господи, да, конечно же, Костя! Мы обнялись крепко-крепко. Вспомнились его первые слова при знакомстве: "Лёша, хороший". И как ликовал при этом наш отец.
Костик всегда хотел дружить со мной, а я спал с его матерью. Будто женщин мне не хватало. С другой стороны, Мирабель любила меня, а я её. Нам хорошо было вместе, а Костику от этого плохо. Он страдал в дни моих визитов. Теперь всё упростилось — мы вновь стали братьями. Но какой ценой.
— Останешься? — спрашивал Костик.
Я отрицательно покачал головой.
— А куда теперь?
— Не знаю — пожал плечами, — думать буду.
— У нас скоро начнётся практика на настоящих космических кораблях, — сказал Костя.
— Это здорово.
Попросил сотовый, набрал номер дочери:
— Привет.
— Папочка, где ты? — далёкий и родной, безумно любимый голос Настеньки.
— Я с тобой, дорогая, — слёзы по щекам. — Нет, я на Сахалине, у Кости.
— Ты приедешь? Придешь? Пока идёшь, мы куда-нибудь умотаем. Бабушка говорит, летом летим на Алтай — в газетах пишут, там опять видели снежного человека.
Потом позвонила мама. Мы ещё не простились с Костиком. Пожали руки, а потом крепко обнялись. Прощай, брат…. Мама позвонила:
— Никогда не привыкну к твоим фокусам. Куда ты пропал? Год целый не звонил, не появлялся — гадай мать: жив? здоров?
— Мамочка, ну, прости. Больше не буду. Так рад тебя слышать.
— А видеть?
— Наверное, уже скоро.
Мой диалог с мамой выжал из Кости слезу. А я…. Что я мог сделать или сказать? Чем утешить? Снова бухнуться в колени и завопить белугой: прости меня грешного….
Всю ночь томился на скалистом берегу, прислушиваясь к рокоту прибоя. Пришло решение, идти на Алтай. Как раз к лету доберусь, и Анастасии мои из Москвы прилетят. Но Люба-то здесь, рядом: день-два-три пути — только руку протяни. Боже, как хочется видеть, обнять, прижать…. И погубить? Чёртово проклятие! Мерзопакостная жизнь! Сигануть с обрыва вниз — и песня недолга. Пусть погибну я и со мной угроза близким.
— Ну-ну, — это Билли. — Опять душевные томления. Топай-ка лучше на Алтай, раз не обрёл себя, Икар ты мой бескрылый….
Утром повернул стопы на запад.
Алтай…. Шёл сюда не наобум. Билли вынюхал, где и когда мои Анастасии разобьют походный бивуак — двуглавая гора Белуха. Иду на Белуху….
В монгольских степях сделал остановку. Заказал у местного скорняка костюм йети — снежного человека. Потомки Чингисхана зовут его "алмыс" и страшно боятся.
— Видели? — спрашиваю.
— Столько легенд создано — не спроста же.
— А вы видели? — скорняка пытаю.
Он подаёт готовый костюм из шкуры яка:
— С натуры делано. Надень, пройдись по стойбищу.
Что творилось! Малыши и взрослые с визгом врассыпную. А я в раж вошёл. Поднял оброненный бубен — луплю в него палкой, скачу с дикими ужимками, рычу самому неведомым зверем. Люди, ладно — собаки всей гурьбой снялись со стойбища, только их и видел. Смех и грех. Скатал маскарадный костюм в котомку за плечи и потопал дальше.
Даже если снежный человек — миф, его следовало придумать. Придумать для Настеньки. Какому отцу не хочется побаловать любимую дочку.
Алтай. Белуха. На плато северного склона мои москвички установили голубую палатку. У меня зрение орла — Билли настроил. Оказывается, можно. Наблюдал за ними с ледника, наблюдал. Потом смотрю, засуетились, биноклями вооружились. В мою сторону указывают. Я в шкуре йети — чёрным пятном на снежном покрове. Помахал рукой — ждите, милые, ночью нагряну. Не переборщил?