Все новые листы бумаги покрывались черными знаками, в квартиру поднимались какие-то молодые люди с сумками и уносили с собой свежеотпечатанные номера газеты. Вагн все время стоял на лестнице, готовый предостеречь своих, если что случится. Он весело болтал с соседями, выгребающими воду из квартир, и не скупился на шутки. Карен заметно нервничала, она без конца сновала вокруг станка, помогая мужчинам. Вся эта затея была ей не по душе, но она старалась не показать виду.
– Завтра к утру мы уберем отсюда эту штуку, – ласково сказал ей Карл.
Глава шестнадцатая
По вечерам на улицах появлялись немецкие патрули. Каждый патруль состоял из четырех человек. На солдатах были зеленые стальные каски и мундиры с коричневыми отворотами, у каждого красовалась на шее цепочка с маленькой табличкой. У первых двух солдат были пристегнуты к портупее тяжелые пистолеты, а те, что шли сзади, были вооружены автоматами, и на поясах у них висели ручные гранаты.
Они молча проходили по улицам, и казалось, что круглая, яркая луна скрывается от них, прячась за облаками, торопливо скользящими по осеннему небу. Временами немцы останавливались в тени какого-нибудь подъезда и подолгу стояли там, вслушиваясь в тишину. Иногда они задерживали случайных прохожих, требуя у них документы. Топот немецких сапог гулко отдавался по мостовой, и люди боялись показаться на улице.
Каждую ночь по городу проезжал, охотясь за патриотами, желтый фургон гестапо. Гестаповцы врывались в квартиры, поднимали с постели сонных людей. Они избивали мужчин на глазах у жен и плачущих детей, а затем уволакивали туда, где их ждали новые истязания, а быть может, и смерть. Лишь в двух-трех случаях бедняги возвратились назад – видно, гестаповцы поняли, что схватили не тех…
У ворот каждой фабрики тоже стояли немецкие солдаты, вглядываясь в ночь. Иногда они прятались за баррикадой из наваленных мешков с песком, между которыми были установлены пулеметы; там они и лежали, перешептываясь и дрожа от холода. Круглые сутки им приходилось быть настороже, в любую минуту могли нагрянуть «проклятые диверсанты», как знать, может, они уже в пути, может, придут завтра, а может быть, никогда. Трудно приходилось немцам. Где бы они ни показались, они всюду чувствовали на себе взгляды, горящие ненавистью. Они знали, что чьи-то крепкие руки, нетерпеливо сжимая оружие, дожидаются своего часа. Немецкие солдаты ходили взад и вперед по мостам, прислушиваясь к каждому всплеску воды и высматривая во мраке черные тени неведомых им людей. Они беспрерывно прохаживались вдоль железной дороги, то и дело перекликаясь друг с другом, и все равно чуть не каждую ночь взрывались бомбы, а поезда сходили с рельсов и опрокидывались наземь; всякий раз оказывалось, что под покровом темноты разобрана часть пути. И только когда начинало светать, немцы облегченно вздыхали – впереди передышка.
Занималось утро, рабочие пешком и на велосипедах прибывали на фабрику. Один за другим они проезжали мимо часовых, лица их были замкнуты и холодны, точно камни в море.
Совсем недавно немцы расстреляли восьмерых юношей. Полицмейстер и родители осужденных ходили к немецкому, коменданту просить о пощаде, но это не помогло. Даже трупы им не выдали. Горе сковало весь город. Груды цветов и еловых ветвей выросли перед домами, где жили казненные. Все флаги были приспущены – даже на городской ратуше и на доме самого полицмейстера. Закрылись магазины и лавки, и рабочие разошлись по домам. Полицмейстер отказался поднять флаги на общественных зданиях, за это его тотчас сместили с должности. Он избежал ареста только благодаря тому, что немедленно скрылся в подполье.
1 октября 1943 года немцы отключили все телефоны. Немецкие солдаты стали ездить по городу и хватать евреев. Из домов выволакивали целые семейства – мужей, жен, детей, дедушек и бабушек, их связывали по двое и гнали по улицам, точно скот. На вокзале пленников построили в длинную колонну. Они стояли на платформе, дрожа от страха, и ждали, что же с ними будет. Откормленные эсэсовцы поддерживали порядок в колонне, орудуя длинными кожаными кнутами, а также раздавая направо и налево пинки и удары прикладами. Мужчин отделили от их жен и детей.
Весь день несчастным пришлось стоять под проливным дождем, а немцы между тем ездили по городу и хватали все новых людей. Они забирали даже крошек двух-трех лет от роду и их тоже заставили час за часом стоять на платформе вокзала. Самых маленьких матери держали на руках, тщетно пытаясь защитить их от дождя и ударов эсэсовцев.
Немцы арестовали старого моряка, жившего в доме на заднем дворе. Они вытолкнули его из каталки, к которой старика пригвоздил суставной ревматизм, и под веселый солдатский гогот заставили калеку ползком добираться до грузовика, подгоняя его пинками. Жена моряка с рыданиями выбежала за ним, она даже целовала немцам руки, моля пощадить ее мужа. Но они отогнали ее пинками, и она без чувств упала на землю. А моряка швырнули в кузов грузовика, где уже лежали, тесно прижавшись друг к другу, несколько старых евреев, которых сорвали с больничных коек. Жители заднего двора видели, как моряк помахал им на прощанье изуродованной рукой.
Только поздно вечером, когда стемнело, с севера пришел состав для перевозки скота с вагонами, пропахшими хлоркой, и с колючей проволокой на окнах. Эсэсовцы втолкнули в каждый вагон по семьдесят пять человек и запломбировали двери снаружи. Поезд покатился дальше по Ютландскому полуострову и в каждом городе на своем пути забирал все новых пленников. А затем он направился прямо в Германию.
Наутро на первых полосах всех газет крупным шрифтом было напечатано официальное заявление немцев: «Теперь, когда евреи за свою враждебную немцам агитационную деятельность и моральную и материальную поддержку актов террора и саботажа изъяты из общественной жизни и лишены возможности непрерывно отравлять атмосферу, в ближайшие дни во исполнение пожеланий широких кругов датского населения будет начато освобождение интернированных датских солдат».
Три ночи кряду Якоб не раздевался. Придя с работы, он спал час, иногда даже полчаса, и всякий раз за ним снова приходил Фойгт.
Только поздно ночью он возвращался домой, усталый и измученный, и поджидавшая его Карен тотчас принималась хлопотать, собирая ужин. Просыпался Мартин и тоже прибегал в кухню. Примостившись в кресле, он дрожал от холода и любопытства. Серая щетина, покрывавшая щеки отца, отросла почти на полсантиметра, глаза все время были красные от ветра и от недосыпания. На лице пролегли глубокие морщины, точно высеченные резцом.
Вот и сегодня Якоб начал жадно есть, но быстро отодвинул тарелку в сторону. Достав из кармана какой-то мешочек, он бросил его на стол.
– Здесь кофе, – сказал он, – настоящий кофе. Мне дала его в подарок одна старушка. Эти люди хотели также дать мне денег, но я не взял.
Отец закурил, дым двумя плотными струями повалил из его ноздрей, он потер рукой небритую щеку и спросил, не хочет ли Мартин вернуться в постель. Карен крикнула ему из кухни:
– Ну как, удалось вам сегодня кого-нибудь переправить?
– Знаешь, мы смогли достать одну-единственную лодку: после того как эти немецкие свиньи застукали в открытом море двух рыбаков с евреями на борту, лишь немногие решаются помогать нам. Да и трудно осуждать людей за это, ведь ради такой прогулочки через Каттегат они рис «куют каждый раз и лодкой и даже жизнью!
– А ты? Разве ты не рискуешь жизнью? – горячо подхватила Карен.
– Гм, что ж, я совсем другое дело.
– Много их еще осталось? Таких, что с маленькими детьми? – снова спросила Карен.
– Да, еще несколько семей, в том числе сапожник Брехт, у него полугодовалый малыш, они все прячутся на сеновале. Сегодня он прямо-таки вцепился в меня; пришлось обещать, что мы переправим их завтра ночью. Что еще я мог сказать? Они совсем обезумели от страха. В Хадсунде целая семья покончила с собой только потому, что ее не переправили в тот вечер, когда было обещано.