Манька, когда чистила унитаз, никогда не надевала перчатки. В перчатках — это только на бал ходить, а не дом мыть. Засовывала сожженные реагентами руки по локоть в сток и энергично скребла коричневый налет. Грязь забивалась под ногти, появлялись болезненные заусенцы. Был раз случай, забыла она снять золотой браслетик, так тот просто слетел с руки в унитаз, когда она спускала воду. Слава богу, удалось выловить. Быстро согнула палец, быстро погрузила его в пенную пучину и подцепила браслет. Другая рука, на которой обручальное кольцо все туже обхватывает палец, могла достичь таких пределов, о которых обычные люди понятия не имеют. В бачке, например, собирается осадок, который постепенно обволакивает пластмассовые детальки, поднимающие клапан. Со временем рычажок поднимается все труднее, совсем не поднимается — вот вам и проблема. И тогда хозяйка берет свернутую в рог тряпку и аккуратненько чистит даже самые махонькие углубленьица. Словно это фарфор в Королевском замке. Если тряпочка не достает до некоторых углубленьиц, на помощь приходят ногти мизинцев. Скоблят, царапают, соскребают, и осадок чудесным образом исчезает.
Чистка клозета — символ рациональности, нормальной обыденности. В жизни домохозяйки таких операций множество. Погруженные с головой в работу и сосредоточенные на очередных операциях, женщины чаще всего не задумываются над ними. А чистка толчка — это акт смирения перед миром, перед тем, что мы здесь застаем, что нас связывает с реальностью. Ввертывание ощетинившегося ершика в глубь трубы — это возвращение к истокам повествования о нас самих. Удаление налета искусственности, позы, притворства. Идеальный способ обрести покой, своего рода медитация, освобождающая от рабства цивилизации. Источник внутренней гармонии, доступный всем женщинам. Не вполне ценя или не отдавая себе отчета в том, как много можно пережить в процессе чистки унитаза, Домохозяйки выступают еще и в роли хранительниц Городской Мудрости. Узнай об этом псевдовдохновенные писатели, сразу бы описали это в своем очередном бестселлере. К счастью, тайное знание передается только по женской линии. Великий секрет — от бабки к матери, от матери к дочери: «Чисть квартиру свою и не забывай о толчке». Ибо умные женщины знают, что самое низкое на первый взгляд место в семейной иерархии — это на самом деле реальная власть над частицами повседневности. А от последней никто не в состоянии убежать. Только детальный план освоения, казалось бы, несложных функций ведет к счастливой жизни.
Вот Марыська и колупалась с туалетом. Уже блестит чистотой прихожая с аккуратно расставленной обувью (все-таки решила расставить ее по размеру). Так что теперь она может приступить к своей комнате, то есть к нише на кухне, отгороженной занавеской. Здесь больше всего времени занимает приведение в порядок разложенных на полках и на столе предметов, разглаживание постели. Когда-то здесь было довольно много тетрадей и книг, но с тех пор, как Манька перестала ходить в школу, столешница очистилась. Только рекламные листки, иногда какой-нибудь иллюстрированный журнал, если одолжит на время у знакомой киоскерши.
Хуже всего дело обстоит с занавесками: их трудно снять. Может, попросить отца, чтобы помог? Нет, наверняка не получится. Он всегда отказывает. Ходит потом надутый, ворчит что-то об обязанностях, о том, что только на дом и ишачит. Лучше не раздражать безработного. Марыська сама постирает. Уж она так распланирует день, чтобы успеть все. Но только к вечеру, после работы на базаре, когда в каждом доме включают телевизор, она завершит уборку. Хоть и устала, и вся потная, она не завалится бесчувственным трупом на кровать. Найдутся дела и кроме уборки: то, се, так время и убежит.
Пора доканчивать уборку большой комнаты, она же, кстати, и спальня хозяев. Ну, тут час пролетит, как минута. Протереть полки, вымыть горшки с цветами, тщательно обработать пылесосом ковер и отполировать столешницу. Наконец, вынуть стекла из стеллажей и тщательно их вымыть. Много времени на раздумья. Как долго еще ей придется вставать по утрам, собираться на работу, возвращаться с работы, хлопотать по дому. Отдыхать. Ничему не радоваться, ничего не желать, ни о чем не мечтать. Помещенная в скорлупку молодого тела психика старушки, ожидающей смерти.
Время летело на базаре за прилавком, а рядом если кто и был, так только парни в спортивных костюмах, продававшие букеты цветов, уворованных с кладбища. Вставали у входа на базар и плевали себе под ноги. Целыми группками вокруг одного пластмассового ведерка с хризантемами. Территория была помечена точками плевков с погашенными в них окурками. Время от времени кто-нибудь из группки, передразнивая старух, заводил: «Де-е-е-шево, два злотых, де-е-е-шево», а вся кодла гоготала.
И вот как-то раз один из этих бизнесменов пригласил Марию культурно отдохнуть. На дворе было лето, на Мокотовских полях — гулянье, сахарная вата и гриль. Девушки с декольте, наша Манька — в одолженном у Тересы платье и с легким макияжем. Кавалер по имени Дарек ленивым шагом вел Маньку под ручку, и неизвестно, как все случилось, но через два дня они уже были женихом и невестой. Мария накладывала каждый раз все более броский макияж, и все чаще они поддавали. На ее двадцать пятый день рождения Дарек подрался с ее братом и напился с ее отцом.
Улетучилась легкая экзистенциальная тоска по любви: любовь стала дистиллированной, как желудочная, и обжигающей, как житная. [10]А королевская жизнь была выброшена вместе с серебряной короной и жезлом. День выглядел всегда одинаково: в восемь утра — торговая точка с кастрюлями, в шесть вечера — родной дом, Дарек на диване и разговоры о его работе. Что, дескать, ищет же он ее, и чтобы пасть заткнула, потому как он старается. Мать понимающе кивала из кухни и спрашивала, когда свадьба. Свадьбу сыграли августовским вечером, но после нее ничего не изменилось. По телевизору показывали, что должна быть любовь. Никто и не спорил.
Ночью Мария любила выйти в подъезд, сесть на ступеньки и закурить. Мужу не нравилось, когда она смолила дома, хотя сам он прикуривал одну сигарету от другой. Женщины должны заботиться о здоровье и свежести дыхания.
Ночной выход из квартиры был своего рода бегством. Мария вслушивалась в дыхание домочадцев и, когда замечала, что храп и сопение стали размеренными, открывала дверь, и делала это так тихо, как только была способна. Она даже масло купила для петель, чтобы никакой скрип ее не выдал. В ящике газового счетчика она прятала пачку тоненьких «Vogue». Она обожала их! Ее возбуждало то, что они такие дорогие. Не говоря уже про то, как выглядели.
Ах! Тогда она была вовсе не на Охоте, а плыла на яхте в Голливуд. Не в домашнем халатике, а в прозрачной тунике, усеянной бриллиантиками. Мария изгибала миниатюрную ладошку и решительным движением подносила фильтр к губам. У всего был вкус первого глотка пива в летнем лагере в начальной школе или секретиков за стеклышком во дворе. Иногда ночную тишину прорывал голос скандалиста из соседней квартиры. Была слышна ругань, душевные излияния, звон посуды. Совсем как в кино. Что-то нереальное, нездешнее, привычно-шикарное. Подслушивать соседей мешали проносящиеся по Груецкой мотоциклы. Парни, исповедующие философию быстрой и шумной туда-сюда езды, развеивали грезы. Вызывали беспокойство, щекотали нервы. Тогда Мария возвращалась к себе, и даже тоненькая сигарета не могла ей помочь. И тогда она думала: что же со мною происходит?
Что со мною происходит? Кончу как Толстая Крыська. Видела ее недавно. Она сидела под забором со своим Эдеком и его приятелем. Пили денатурат и ели что-то странное, купленное у китайца. Крыська развалилась на низкой каменной оградке, а Эдек то и дело ее шпынял:
— Ты это… как-нибудь ноги свои собери. В кучку, что ли, или как.
— А то что? — взвивалась Крыська.
— А то воняет! Ногу на ногу, что ли, положи или как, не видишь: ем я тут.
— Ну тогда, извини, я пошла, если ты, блядь, такой нежный.
10
Желудочная, житная — популярные марки польской водки.