Левушке уже было полных пять лет, когда вся моя налаженная, абсолютно счастливая жизнь в один день сделалась адом…
Лева очень сильно любил отца, буквально бредил им.
Все его игрушки были связаны с морем. Это были бесконечные модели кораблей, подводных лодок, катеров, яхт. Он еще не знал, что папа подводник. Это еще была тайна… Когда Родион был дома, они могли часами возиться со своими игрушками, клеить, строгать, пилить. В Левушкиной комнате (бывшей бабушкиной) постоянно стоял запах клея и дерева…
Обычно мы ехали в Полярный после звонка Родиона, зная, что он уже вернулся из плавания. На этот раз Левушка настоял на том, чтобы мы встретили его там. Он особенно и не настаивал, но примерно за месяц до возвращения отца (дату, как я и говорила, мы всегда знали приблизительно) он начал рассказывать, как было бы хорошо, если б папа подошел к дому, посмотрел на свои окна, а там везде горит теплый свет. Он так и говорил — теплый… Или: как хорошо бы, если б папка открыл дверь своим ключом, а там мы, с цветами и с пирогами с капустой… Или: идет папка по улице, ничего не думает, и вдруг навстречу я один… А ты спрячешься за углом и потом как выскочишь, и мы как засмеемся на всю улицу…
Разумеется, после такой правильной и упорной осады мы оказались в Полярном за неделю до его предполагаемого прихода…
Я узнала, что пришла его лодка, наверное, через полчаса после ее швартовки в порту. Сам он появился только через сутки.
Мы устали его ждать. Я несколько раз порывалась бежать в штаб, но меня остановила Таська. Она сказала, что его видели живым и здоровым, только очень мрачным… И вообще, по поселку поползли тревожащие душу слова: авария, радиация, трупы…
Родион явился на другой день утром. Ему уже, конечно, успели сообщить, что мы приехали, и никакого сюрприза у нас не получилось. Пироги остыли.
Когда он позвонил в дверь, я даже не сразу решилась броситься к нему с объятиями… У него ввалились и как-то потемнели глаза, на лбу появились незнакомые морщины, резче прорезались носогубные складки… А главное, изменился его взгляд, словно он заглянул туда, куда людям заглядывать не следует.
Он, подхватив одной рукой вырвавшегося из-за меня Левушку, другой рукой обнял меня, прижал к себе и слегка похлопал по плечу, словно успокаивал, словно хотел сказать: ничего, ничего, и не такое случается… Переживем.
Встреча у нас была безрадостная. Впрочем, Родион взял себя в руки и улыбался настолько естественно, что Левушка почти ничего не заметил. Он только спросил:
— Папка, ты чего такой?
— Какой?
— Грустный.
— Устал очень, — ответил Родион.
— Почему?
— Был трудный поход.
— Почему?
— Корабль в море сломался… — Он быстро взглянул на меня, понимая, что до меня уже дошли слухи.
— Насовсем? — сдвинул бровки Левушка.
— К счастью, нет. Починили…
— А если б не починили?
— Тогда было бы очень плохо…
— А вы починили?
— Да, починили, — улыбнулся Родион. Я видела, чего ему стоила эта улыбка.
— А вы бы утонули, если б не починили? — вдруг спросил Лева.
— Мы же моряки! Мы же все умеем плавать! — воскликнул Родион. — Как же мы могли утонуть?
— А если до родного берега далеко? — серьезно спросил Лева.
— Далеко от родных берегов мы не плаваем, — сказал Родион.
— Это хорошо! — облегченно вздохнул Левушка.
В этом месте я выскочила на кухню, потому что не могла сдержать слез. И это я еще ничего не знала…
Ночью я осторожно спросила Родю:
— Ты можешь рассказать, что произошло?
— Я уже все рассказал, — ответил он.
Больше я его не спрашивала.
Весь месяц он уходил на службу рано утром, а возвращался около двенадцати ночи, измотанный до предела. Они с Левушкой почти не виделись. Я, как могла, стремилась облегчить ему жизнь. Но трудно помочь больному, если не знаешь, от чего его нужно лечить.
Вечером 22 декабря 1970 года ко мне прибежала залепленная снегом Тася и сказала, что Родя в госпитале…
В госпиталь я побежала одна, Тася осталась с Левушкой.
На улице был ад кромешный. Я пробиралась вслепую, держась за стены домов. Пурга была такая, что горящие фонари были едва видны, как бледные пятна, но никакого света вокруг себя не распространяли.
К нему меня не пустили. У него был тяжелейший инсульт. Обширное кровоизлияние в области темени и затылка. Он был в бессознательном состоянии.
То, что произошло на самом деле, я узнала от Таси через несколько дней. От кого она сама это узнала, мне не известно, но много лет спустя оказалось, что ее информаторы были точны.
На втором месяце «автономки», когда лодка находилась в режиме боевого дежурства и лежала на грунте на глубине двухсот метров в территориальных водах некого государства, случилось серьезное ЧП, произошел заброс температуры реактора и нарушение в системе охлаждения.
Мало того что они, находясь в водах предполагаемого противника, лишались силовой установки, но и промедление грозило взрывом типа того, что шестнадцать лет спустя прогремел в Чернобыле. Там от взрыва и от борьбы с его по следствиями пострадало много людей, а здесь погибли бы все. Кроме того, неизвестно как среагировали бы на взрыв ракеты, начиненные ядерным оружием. Трагедия под водой могла бы обернуться чем угодно, а при определенном стечении обстоятельств и третьей мировой войной.
Командиру предстояло принять решение. Собственно, у него и альтернативы не было. Он вынужден был послать людей в реакторный отсек на верную гибель. Нужны были добровольцы.
Это только в фильмах в таких обстоятельствах вся команда дружно делает шаг вперед. Вызвались идти в ядерный отсек не так уж и много, но гораздо больше, чем было нужно… Командиру самому пришлось отбирать троих. Он выбрал самых лучших.
Они провели в реакторном отсеке 12 часов и исправили систему охлаждения. Когда они вышли оттуда, то светились, как стрелки командирских часов. Через неделю не стало двоих, а спустя еще четыре дня умер третий.
Корабль свое задание выполнил. Пролежали на грунте еще два месяца. Изредка, когда акустики гарантировали, что в зоне видимости нет кораблей, высовывали кончик антенны, чтобы принять короткую шифровку с возможной корректировкой первоначального задания. Корректировка не поступила. Они вернулись в порт день в день, как и было намечено.
И все эти два с половиной месяца в холодильнике у них лежали три трупа.
В штабе о трагедии узнали, только когда лодка отдала швартовы.
Месяц шла разборка ситуации. Приехала высокая ко миссия из Москвы. Действия командира были признаны правильными и единственно возможными. И весь этот месяц Родион приходил домой, молча ужинал, если Левушка, который его подстерегал и изо всех сил старался не заснуть, все же засыпал. Если же нет, то он возился с сыном, шутил, смеялся. А у меня от его смеха мурашки бежали по коже. Я чувствовала, что над ним и над всеми нами висит беда…
Тела погибших все это время лежали в холодильнике, но уже на берегу. Дав заключение по аварии, комиссия ни как не могла решить, что же делать с телами. Высказывалось предположение сообщить родственникам, что матросы и руководивший ими старший лейтенант утонули при выполнении специального задания, чтобы не выдавать родственникам облученные трупы и чтобы те не везли их через всю страну…
Но от этой идеи отказались. Тогда решили провести похороны со всеми воинскими почестями в специальных освинцованных запаянных гробах и вызвать на похороны родственников, объяснив им все, что можно объяснить. Разговаривать с родственниками должен был Родион.
Они приехали не одновременно, так как одни добирались из Минска, другие из Пензы, третьи из Душанбе. Поселили их в гостинице. Родители одного из матросов, самого молоденького из них, весельчака и общего любимца, на шли Родиона в штабе. Отец накануне выпивал с кем-то из подплавов и, очевидно, от него узнал подробности трагедии. Он, и когда пришел в штаб, был выпивши. Он поймал Родиона в коридоре.