Эли ничего не понял, она принялась объяснять, однако все запуталось еще больше, и Беатрис не на шутку разозлилась. Но наконец все встало на место. Он понял, что речь идет о мотоциклисте, который следовал за ним до Монпарнасского кладбища. Сам Эли не видел его лица, а телеоператор, стало быть, ухватил его в кадр. Значит, вот на кого она наткнулась вчера у лифта.
Почему же сам он не видел лица боевика? Ах да, спор с отцом отвлек его от телехроники.
Когда они выяснили все это, зазвонил телефон.
Беатрис сняла трубку и испустила радостный вопль:
— Марк? Это просто гениально! Ты звякнул раньше, чем обычно! А тут как раз Эли!
Из романа Хемингуэя «Райский сад», который читал Марк Лилиенталь, выпал листочек бумаги.
Он подобрал его как раз в тот момент, когда стюардесса компании «Дельта Эрлайнс» объявила, что самолет вот-вот приземлится в бостонском аэропорту.
Марк узнал почерк Фабьены. И текст тоже. Его сердце снова гулко забилось, как когда-то.
To была их первая ночь в гостинице «Пилигрим» на Оленьем острове. Двенадцатого декабря, в пятницу. Расслабившись, Фабьена погрузилась в волну зыбких ощущений и неуверенно скользила и плыла — сказывалась разница в часовых поясах, о чем предупреждал ее Марк Лилиенталь.
В Нью-Йорке ей пришлось переехать из одного аэропорта в другой, чтобы пересесть на рейс 528 на Бостон. Но все оказалось прекрасно организовано. Ее поджидал лимузин, шофер с посеребренными висками вовсю пыжился, видом и выговором пытаясь походить на зажиточного английского джентльмена.
В аэропорту «Ла Гуардиа» при регистрации Фабьене передали еще одну весточку от Марка, в придачу ко второй книге — «Райскому саду» Эрнеста Хемингуэя. Записка была короткой: «Еще одна новинка, мисс Ф. Очередной посмертно опубликованный роман старины Эрнеста. Я уже наслушался по его поводу немалых похвал и оглушительной хулы. Но он может послужить тебе гидом во время путешествия до Бангора, где я буду тебя ожидать. Он станет сопутствовать тебе по Америке, раз ты уже в нее попала. Он доведет до нашего маленького ада/рая, поскольку, если я все правильно понял, заглянув в рецензии, сей романчик — исследование адски-райской любви одной пары. Но разве мы — пара? Бывают минуты, с последней среды, когда я ловлю себя на том, что действительно верю в это. МЛ.»
В Бостоне уже не было ни послания, ни книги, но второй пилот маленького одномоторного самолетика компании «Бар Харбор», где она, как ей представлялось, могла оказаться единственным пассажиром, радостно улыбаясь, выловил ее в зале отправления: «Полагаю, вы мисс Дюбрей?» Она подтвердила, что он не ошибся, он же объявил, что ему поручено показать ей штат Мэн с птичьего полета. «Все как нельзя лучше, — бойко вещал он. — На небе ни облачка, видимость превосходная. А вы сегодня — единственная наша пассажирка!»
В салоне самолета разместилось несколько рядов кресел, и Фабьене приглянулось то, что в первом ряду. Между ней и двумя пилотами не было никакой перегородки. «Мы выберем специальный маршрут, — сказал ей первый пилот, чтобы вы смогли во всех подробностях осмотреть залив Пенобскот…»
Действительно, минут через сорок они снизились до высоты в несколько десятков метров над океаном, чтобы Фабьене легче было насладиться видом великого множества островов и островочков, рассеянных по муаровой глади бухты. Второй пилот сыпал бесчисленными названиями, начиная с острова Холмов, имя которого он произнес на французский манер: Иль-о-О. Заметив ее недоумение, он напомнил ей, что все здесь хранит следы французской колонизации. «Вы ведь, наверное, помните, что это — часть Акадии? Старой доброй французской Акадии. Впрочем, вдоль побережья и на некоторых островах природу оставили в неприкосновенности, учредив охранную зону, которую мы зовем Акадским национальным парком».
Марк Лилиенталь ожидал ее в Бангоре.
Он повез ее на Олений остров, развивая бешеную скорость и не обращая внимания на щиты с предупреждениями, хорошо различимые в резком сиянии зимнего дня. Автомобиль мчался сквозь тронутые инеем перелески, мимо вдававшихся глубоко в сушу узких заливчиков такого густо-голубого цвета, что его можно было бы резать ножом. Подчас у нее даже перехватывало дыхание от подобной стальной синевы. Они остановились в Эллсворте, чтобы заправиться, и Блу-Хилле, где наскоро перекусили. Они перебрались через Эггемоггин по подвесному мосту, связывавшему Олений остров с континентом, и, забросив вещи Фабьены в гостиницу «Пилигрим», Марк повез ее по берегу острова, чтобы она хорошенько осмотрелась. В Стронингтоне в четыре часа пополудни (а для нее по парижскому времени шел уже одиннадцатый час вечера) они выпили кофе и зашли в магазин Эпштейна, поскольку ей понадобилось кое-что из одежды.
В магазине Фабьена приметила, что маленькая блондинка-продавщица слегка покраснела, поздоровавшись с Марком, которого, похоже, видела не впервые. Как только они отошли от девицы за прилавком и двинулись между полок, Фабьена весьма прозрачно намекнула на это.
Марк только рассмеялся.
Да, он бы нашел малышку вполне аппетитной, признался он, если бы она не носила полукеды. «Полукеды, а сверху джинсы — это уже слишком, даже если имеешь красивый зад». Джинсы достойны интереса, только когда их носят на чулки, открытые у щиколотки, для чего необходимы легонькие кожаные туфельки. Они внушают шальные мысли, только когда намекают на то, что скрыто под жесткой тканью одежды первопроходцев!
— В любом случае, ты мог бы не вдаваться в объяснения! — не без едкости прервала его разглагольствования Фабьена. — Меня совершенно не волнует, трахал ты эту молоденькую курочку или нет.
Услышав глагол «трахать», Марк тотчас вспомнил о Беатрис, тоже употреблявшей это словцо.
Он рассмеялся и слегка расслабился.
Нет, он не вдается в объяснения, а просто объясняет. А трахать собирается не кого-нибудь, а ее. Для того она и приехала в эту глушь, разве не так?
Фабьена никак не откликнулась на подобную грубость. Она слишком отчаянно его добивалась, чтобы докучать ему по столь ничтожному поводу. Могла ли она надеяться, что кроме нее в его жизни никого нет, если знала его дня три от силы? Быть может, ее грела иллюзия или соблазн стать единственной?
Роясь на магазинных полках, Марк убедился, что вещи из полотна, типично американские по покрою и цветовым оттенкам, очень часто имели китайские, южнокорейские или сингапурские этикетки.
— Тебе это не напоминает Сталина? — спросил он. — Его последнюю теоретическую работу 1952 года? О мировом рынке?
Фабьена глядела на него, совершенно ничего не понимая.
— Не знала, что Сталин когда-нибудь мог написать что-то действительно теоретическое, — безапелляционно заявила она. — К тому же я вообще не читала ни одной его строки!
— Но это невозможно!
По его лицу она поняла, что он ей не поверил, и разъярилась:
— Как ты думаешь, сколько мне лет? Сталин — это глубокая древность!
Он обнял ее, стал целовать за ухом, в шею, не переставая хохотать как сумасшедший:
— Свершилось! Явление новой Евы, женщины, ниспосланной свирепым безумцам, чтобы увести их в теплые страны из пустыни холодных догм! Как мне повезло, что я тебя встретил!
— Какая муха тебя укусила?
— Можешь поклясться, что никогда не прочла ни одной строки Сталина?
Она отстранилась от него, скрестила пальцы, как в детстве, и торжественно провозгласила:
— Ни его, ни Мао, ни Троцкого, ни Тореза, ни Тольятти… Клянусь! Я лично занималась исключительно филологией.
— А Маркса?
— Сравнил тоже! Маркс все-таки писатель. И потом, он был гениален. Совершенно безумен, но гениален! Помнишь, какие письма он посылал Энгельсу в 1857 году?
36
ПереводКирилла Осповата.