В четыре сгустились сумерки, подгоняемые зимним солнцестоянием. Карты, разрезанные на кусочки, были разложены по партам, и ученицы достали ручки, альбомы для раскрашивания и волчки. Оставалось тридцать минут до начала рождественских каникул, совпадавших с Ханукой, праздником освящения Храма. В кирпичных домах во время Хануки зажигали бронзовые или серебряные светильники в восемь свечей с промасленными фитилями — в память о восьми днях, когда в Храме горел огонь, ничем не поддерживаемый. Победа света над тьмою. Проходя между группами, я наклонилась к Ити и Малке:
— Сегодня вечером вы зажжете первую свечу?
— Откуда ты знаешь, мадам? — поразившись, спросила Ити.
— Я узнаю это из книг в библиотеке.
— Ты и об этом читаешь? О нас пишут в книгах, которые ты берешь? — удивилась она.
Одна из двенадцатилеток прошла позади нас, закрыла дверь и вернулась.
— Видишь ли, мадам, — сказала Перл, положив руку на бедро, — отец Нехамы знает намного больше тебя… Есть масса вещей, о которых ты и понятия не имеешь… потому что ты не еврейка.
— Мадам! — перебила ее Цирл, девочка в очках величиной больше лица. — Что это такое? — крикнула она, размахивая игрушкой перед окнами. (Я подошла к ней, и Цирл показала мне четырехгранный деревянный волчок.) — Настоящее его название — дрейдл.Это для Хануки. А ты празднуешь Хануку?
— Нет, у нас другой праздник, — ответила я.
— Хрисссст… — начала она.
— Молчи! — остановила ее Нехама.
Я пошла дальше. Убрала в шкаф словари. Раздала подписанные карандаши.
— Мадам! — позвала меня Ити. — Подойди сюда: вот здесь у меня четыре волчка. — Она достала их из матерчатой сумки, разложила передо мной, я присела на корточки. Блими, Гитл, Хадасса, Малка присоединились к нам, и разноцветные конусы умножились в кругу. Поджав ноги, положив руки на колени, я смотрела, как они бросают, подхватывают, роняют четырехгранные игрушки, на которых были начертаны начальные буквы фразы «Великое чудо случилось там». Не дав мне волчка в руки, они объяснили, как крутить его, как удерживать, чтобы достичь максимального равновесия, и я должна была считать секунды. Затем произошло событие, вызвавшее потрясение в последние пятнадцать минут и отзывавшееся в предстоящие шесть месяцев. Я почувствовала у низа спины руку, которая приласкала, сжала, погладила мою пшеничную косу сверху донизу, медленно, а потом отпустила. И тут я увидела Хадассу, совсем рядом, она встала и засеменила к своей парте.
— Почему ты не празднуешь Хануку у себя дома? — произнес тихий голос.
Я была потрясена. Малышка осмелилась. Дотронуться до нечистой. До меня, гойки. Ити настаивала, уставившись на меня своими желтыми глазами. Я ответила.
— Потому что так уж оно и есть, Ити. Ты знаешь, что не должна об этом спрашивать.
— А есть у тебя хотя бы менора? — не унималась она.
Я могла бы рассказать о красоте елок, которые ставят в наших гостиных. О мерцании света на подарочных упаковках. О санях Деда Мороза и пирожных у камина. Но взгляд Нехамы был угрожающим. Тринадцать минут. Я встала, смешавшись, не сводя глаз, с хрупкого затылка ее кузины, которой хотела что-то сказать, не важно что:
— Что ты рисуешь, Хадасса?
— А ты не видишь?
Ее ответ был поспешным. Я сделала новую попытку:
— Я вижу… семь человек.
— Это МОЯ семья, — заявила она ледяным тоном.
Я уже собиралась отойти, но ее голос остановил меня:
— Мадам, знаешь что?
— Нет, Хадасса.
— Я очень волнуюсь.
— Из-за каникул, наверно.
— Да, у нас большие, очень большие каникулы. А также из-за того, что завтра мне отрежут волосы и я получу подвязки…
— Повязки, — поправила я, поразившись.
— Какая разница… Хочешь, я покажу тебе на доске?
Непредсказуемая Хадасса положила свою фетровую шляпку и бросилась к зеленой доске. Схватила мел, прежде всего нарисовала кружочек, обозначающий головку, затем прямые линии, изображающие волосы.
— Видишь, какие короткие. Очень, очень короткие. Мне остригут волосы.
Слева от головы она нарисовала три повязки. И уточнила:
— Посмотри, мадам. Моя мама купит мне голубую повязку к школьной форме, розовую, чтобы подходила к костюмчику в шабат, и белую — для Хануки.
Девочка одарила меня нежной и застенчивой улыбкой, вернулась за парту, опустила голову и снова стала рисовать. Я напряглась. Отошла и направилась к Гитл и Блими, которые заканчивали свои поделки для Хануки, составленные из древнееврейских букв, и менору из серебряной бумаги.
— Красиво? — спросили они.
— Да, великолепно. И то и другое великолепно.
— А ты знаешь, что такое праздник Ханука? — поинтересовалась Гитл.
— Нет, а ты хочешь объяснить мне?
— Я скажу тебе только то, что можно, но… — Она приблизилась к моему уху и прошептала: — Если я скажу тебе, что такое Ханука, то смогу взять книгу из ящика домой?
— Нет, Гитл. Ты прекрасно знаешь, что твоя мама не хочет, чтобы ты читала дома на французском. Я буду держать эти книги здесь, но к твоему возвращению выберу несколько из них, согласна?
— Много, много книг? Ладно… Очень, очень давно, ОЧЧЧЕНЬ давно времени (мы вместе засмеялись) искали масло в погребе, но не нашли сколько нужно на много дней. Было очень темно для евреев. Но в конце концов нашли маленькую бутылочку масла, и этой бутылочки хватило, чтобы свет горел восемь дней. Поэтому Ханука длится восемь дней. Это было чудом. Знаешь, что такое чудо?
— Да, знаю.
— В Хануку мы ходим по домам, и собираем деньги, и на эти деньги покупаем конфеты для детей, волчки и много масла. Все девочки и мамы делают латкеси пышки с маслом. Знаешь, что такое латкес? Что-то вроде пирожков с картошкой, мне они очень нравятся. Когда латкеси пышки готовы, то моют менору, чтобы она блестела, а потом внутрь льют масло. А когда папы возвращаются из синагоги, они зажигают меноры и поют с мальчиками целых полчаса. Затем едят большое блюдо и все заправляют маслом. Играют на столе в волчки, и можно выиграть конфеты.
— Мадам! — крикнула Лея. — Иди сюда!
— Нельзя никому говорить! — предупредила меня обеспокоенная Гитл.
— Нет, нет, не волнуйся, — пообещала я ей.
— Мада-а-а-а-м! — завопила Юдис.
— Что случилось, девочки? — спросила я.
— Хая разбила мой дрейдл!
— Нет, — запротестовала Хая, — это неправда, мадам.
Зазвонил звонок, конфликты улеглись, девочки заторопились, всё и что попало — в школьные ранцы, далее бегом по лестницам и к автобусам. Класс опустел, он был замусорен, без волчков, без детей. На парте Хадассы валялся ее забытый рисунок, и повсюду — деревянные карандаши. Я подошла, чтобы взять листок. Вдруг захотелось украсть его. Я долго рассматривала рисунок. Мужчина с длинной бородой, закрученные пряди, свисающие вдоль висков, котелок, черная куртка до колен и белые чулки. Два других персонажа похожи на него, но без бороды и значительно ниже ростом. Затем женщина такого же роста, как мужчина, прямые волосы пострижены в каре и перетянуты широкой повязкой. Простая юбка и просторная одноцветная блузка, украшенная жемчужным ожерельем. Две маленькие девочки рядом с нею, в форменной одежде и колготках. В центре — Дасси. Я узнала ее по лаковым ботиночкам на толще сиреневого снега, ее волосы были коротко пострижены и украшены повязкой под цвет ее голубого пальто. Огромные хлопья снега и конфеты падали с неба.
Часть II
Рано утром по радио объявили об отмене занятий в школе из-за обильного снегопада. Многие дороги закрыли, и рабочие засыпали их грудами черного щебня. В домах, где радио было под запретом, зазвонил телефон. К восьми часам остров заполнили дети, они карабкались по крутым склонам, строили ледяные дорожки, снежные хижины, кухни, потайные комнаты. Неподалеку от сквера маленькая девочка с темными глазами переминалась с ноги на ногу, съехать, не съехать — у меня ноги совсем заледенели, — и вдруг приняла решение, забравшись повыше, села на свое голубое пальтишко и взвизгнула.