— Открыто? — спросил клиент, не решаясь войти.
Шарлю пришлось отпустить противника и проследовать за покупателем в лавку. Ян отыскал свои перчатки, отряхнул и надел их, затем снова приступил к работе, перекидывая плотные комья белого снега. Налево, направо, налево, направо, — тело горело от напряжения. Вьюга утихла, ветер тоже. Шея, спина, поясница у Яна вспотели, он запрокинул голову, глядя в небо. Потерял ощущение времени. Дышал, закрыв глаза. Но от звона колокольчиков подскочил. Входила она — в юбке, прикрывающей колени почти на шесть дюймов, избегая разглядывать лежавшие на прилавке светские журналы и газеты.
Ян узнал профиль, его утонченность, его рисунок. Он приподнимает подбородок, чтобы понаблюдать за нею, пока она в Лавке. Женщина вытирает сапожки, минует прилавок с грушами, углубляется в первый проход, исчезает. Бакалейщик гадает, видела ли она его, узнала ли, посмотрела? Шарль из-за кассы машет Яну рукой, улыбаясь, как шут. Оставаясь на улице, Ян сглатывает слюну, и глоток отдается в ушах. Надвигает капюшон, поскольку хлопья вновь повалившего снега щекочут глаза, сжимает ручку лопаты. Оглядывается. Хмурит брови. Шарль отходит от кассы, направляется во второй проход, теряется за паутиной растения. И вдруг — снежный занавес. Пульс Яна учащается, тело застывает. Он ничего не видит. Ни Шарля, ни ее. Высокий блондин ждет с замиранием сердца. Витрина засыпана снегом. Ян делает шаг. Еще один. Возвращается, опять сглатывает слюну, и снова — шум в ушах. Он не решается войти. Пальцы в мокрых перчатках сжимаются, тротуар у входа уже покрыт тоненькой пленкой льда… и вот они появляются, оба — у кассы, вскоре женщина поворачивается в сторону входа, идет по красной дорожке, протягивает руку, да, она открывает запотевшую дверь, колокольчики звенят, и они во второй раз в этой истории стоят лицом к лицу, она — глядя на него, он — на нее. Лицом к лицу. Дверь за нею закрывается, она выходит, двумя руками прижимая сумку к животу, опускает взгляд, ее правый каблук ступает на улицу, вот она переносит туда и левый, поворачивается телом на запад, и сразу после этого ее профиль и шапочка — туда же…
— Здравствуйте…
Сцену парализует звук мужского голоса. Сердца замирают. Голубой и белый пейзаж. Глубочайшая тишина. Изящные черные полусапожки, узкая юбка ниже колен, широкое пальто с подкладными плечиками, жемчужно-серый шарф, заколотый брошью, остановившийся взгляд. Затем «здравствуйте» растворяется, молодая женщина ускоряет шаг, и ее покупки бьют по бедру. Фильм продолжается. Слышен гул гусеничного трактора с его городским грохотом, скрежет лопаты Нины, убирающей снег. Рядом — бегущие дети. И женщины, разговаривающие с собаками. Художники, бросающие окурки в мусорные ящики. Две вдовы, только что вошедшие к цветочнице. В книжном магазине розовое пальто покроя «принцесса» ищет свою записную книжку. Шарль хлопочет во втором проходе. И Ян вдруг входит в Лавку.
— Ты ее обслуживал? — спрашивает он у Шарля, раскладывающего апельсины и лимоны, оставленные в корзине.
— Кого?
— Прекрати, Шарль, знаешь кого, — продолжает Ян нетерпеливо.
— Женщину, что приходила?
— Да, женщину, которая приходила!
— Что ты хочешь узнать, Ян? — осторожно спрашивает удивленный управляющий.
— Ну… да, не знаю, что она купила? — настаивает поляк.
— Персики, пять долларов за персики из Штатов. Ты с ума сошел? Что с тобой?
— Больше ничего?
— Нет, но она устроила тут неразбериху, три раза передумывала!
— И это все?
— Да ладно, Ян, ты ведь не положил глаз на эту женщину?
— Она говорила с тобой?
— Нет. Послушай, Ян, — продолжил Шарль, теряя терпение, — такие женщины с нами не разговаривают, ты же знаешь, кто они такие?
Ян садится на табурет, опершись локтем на журнал.
— Ты ничего не знаешь, Ян, ничего не знаешь о них и об их общине.
Шарль подходит к апельсинам и перекладывает их. Затем голос его смягчается.
— Такие женщины не интересуются нами, в том числе и тобой, это замкнутый мир, ты никогда не сможешь познакомиться с нею. Эти евреи общаются только в своей среде, женятся на своих, они хотят сохранить свои традиции, оберегают свои имена, деньги, женщины остаются дома и воспитывают с десяток детишек, мужчины учатся и работают. Девушки выходят замуж до двадцати лет, за евреев, и все, точка, исключений нет, смешений не бывает. Ты понимаешь?
Ян очень внимательно слушает его.
— Ты видел, что она носит парик? — продолжает Шарль.
Парик? Ян замечал, что такие женщины, как она, носили их, это было видно, волосы не шевелились, а цвет пробора на голове нередко отличался от цвета лица. Очень часто они носили повязки, шапочки, иногда маленькие шляпки. Но она — нет, он этого не заметил, видел только ее голубые глаза и абсолютно светлое лицо.
— Ну и что?
— Так вот, это означает, что на следующий день после свадьбы ей обрили голову и она получила красивый парик, который будет носить всю жизнь. Она ЗАМУЖЕМ, приятель! А эти люди не разводятся.
Ян примолк, сраженный встречей, а еще больше речами управляющего. Перебирал яблоки, а его встревоженный друг украдкой наблюдал за ним. В десять минут восьмого никто из двоих уже не заговаривал об опробовании горы, и они расстались на углу улицы. В последующие дни Ян был раздражителен, не отвечал на телефонные звонки из-за океана, почти не разговаривал с Шарлем, избегал клиентов, работал по многу часов, целыми ночами бренчал на рояле.
Моя сумка, набитая взятыми в публичной библиотеке книгами, становилась с каждым разом тяжелее, стоило мне поскользнуться на крупинках соли. В ней были томики из общего доступа, проверенные цензурой и расставленные в библиотеке нижнего этажа. А также наши книги, которые мы хранили в сейфе, спрятанном в шкафу со словарями. В связи с нарастающим интересом учениц я каждую неделю приносила комплект альбомов, комиксов и коротких романов. Конечно, я не подвергала их цензуре, конечно, в них попадались слова, картинки, которые не положено было видеть, например церковные звонницы, поцелуи влюбленных, обнаженные ноги, но одно замечание, один порицающий жест — и я тут же изъяла бы новый томик из сейфа. Но ни одиннадцати-, ни двенадцатилетние девочки не противились этому тайному чтению, и ни одна книга не была отвергнута до конца июня.
С улицы Сен-Лоран я свернула на Сен-Виатер, прошла по Парковой аллее, затем направилась в северную сторону к улице Хатчисон. В этот день снежный покров искрился на солнце, а мое дыхание превращалось в белые пары. Несмотря на мороз, проникавший под мой шарф, я с удовольствием гуляла по кварталу моих учениц, разглядывала их сады, представляла себе их матерей с колясками. Отмечала точное расположение мезузиз дерева и пластика, вывешенных справа у каждой входной двери. Я думала о маленькой болтушке Ити, о близняшках, прятавших в своих партах серию комиксов, о бат мицва, которые однажды, как мне показалось, проявили ко мне интерес, а на другой день запрезирали меня. Думала о Хадассе Горовиц, о Дасси. Прежде всего о ней. О том, как она застывала, дулась часами, сказываясь больной. Как часто умолкала, погружаясь в себя. И как порой сияла счастьем эта хрупкая, иногда ленивая девочка. Проходили недели, а мне по-прежнему не давали покоя «секреты евреев». Часы, проведенные подле них, казались мне короткими, и по вечерам я с огромным интересом правила сочинения, открывавшие мне крохи уникальной и загадочной жизни. Несколько раз я даже делала ксерокопии некоторых текстов и рисунков, тщательно сортируя их. В своей наивности я очень надеялась однажды стать гостьей евреев во время шабата. Быть приглашенной когда-нибудь, хотя бы раз. Увидеть на кухне два холодильника, священные книги в застекленном книжном шкафу, ощутить блаженство святого дня, отведать горячих блюд, полюбоваться блеском тканей. Я представляла себе, как пройду вслед за их домашними тапочками по комнатам. Войду в их спальню, поиграю в куклы, начну сочинять истории, похожие на те, что рассказывают в этом квартале, ребенка будут звать Хави, какое красивое имя. Мы ляжем на живот и обеими руками будем переворачивать кукол. Вы будете учить меня идишу, это очень легко, тук, тук, тук, входит мама Нехамы, видит меня, вопит от ужаса, выгоняет меня оттуда с криком: «Гойка!» Улица Бернар. Книги весят целую тонну. Спина взмокла, а дыхание по-прежнему окутано паром.